– Он заявил, что может встать посреди Пятой авеню и застрелить кого-нибудь и люди все равно проголосуют за него. Мне это снится? – спросила Уилла.

– Нет.

– Он это действительно сказал. Наверное, неделю назад.

– Очевидно, он прав.

– Яно, убийство никому с рук не сходит. Нельзя вести себя как сумасшедший, если ты баллотируешься на государственный пост. Предполагается, что подобные бредовые высказывания должны стоить человеку карьеры.

Большую часть дня, уведя мужа на прогулку по Пайн-Барренс, Уилла была избавлена от слушания новостей, но, как только они вернулись в машину, Яно включил радио. Первичные выборы в Нью-Хэмпшире освещались на всех каналах, и голоса комментаторов звучали чуть более взволнованно, чем обычно, с оттенком шока. Было похоже на Орсона Уэллса, объявляющего о вторжении инопланетян[146].

– Хватит! – попросила Уилла. Яно поискал и нашел радиостанцию джазовой музыки.

Это было пятое или шестое путешествие Уиллы на пустоши с момента получения информации, перевернувшей ее предположения относительно их дома. Яно видел, что теперь она стала одержима связкой Гринвуд – Трит и сосредоточилась на изучении письменных свидетельств и повторении маршрутов их вылазок. Вероятно, это и впрямь была одержимость. Однако Пайн-Барренс и сам по себе обладал притягательностью. До Батсто, маленькой исторической деревушки, не избалованной туристами в это время года, было менее часа езды. На дорогу туда и обратно уходило бензина всего долларов на пять или чуть больше, но ее машина обычно оказывалась единственной на стоянке, и никогда никто не требовал с нее платы. Уилла отправлялась пешком по одной из песчаных троп, ведущих в лес, где безлюдье, сумрак и речки жутковатого кроваво-красного цвета вполне соответствовали ее настроению этой зимой. Ей было стыдно за себя оттого, что она не сумела опознать ни одного растения из тех, которые Мэри описала с такой любовью, и считала, что должна поднабраться знаний, но никак не могла выбрать время для этого. Мэри и Тэтчер жили в интересное время, когда биологи постоянно открывали новые виды, а не наблюдали, как они вымирают. Уилла довольствовалась мощными соснами. Грубая кора, напоминавшая крокодильи панцири, покрывала их стволы, а иглы торчали вверх, словно украшенные султанчиками кисти на длинных искривленных руках или зверьки писателя Сьюза[147], предостерегающий хор которых должен был услышать каждый.

Уилла не надеялась, что Яно тронет их очарование, и предупредила его об этом, пояснив, что зима – не лучшее время для первого посещения пустошей. (В другое время она и сама там не бывала.) Но поскольку он еще только приспосабливался к новому семестру со свободными вторниками и в этот день ему нечем было заняться, Яно решил составить жене компанию. Прихватив с собой лишь сандвичи и воду – никаких детей! – они несколько часов бродили, наслаждаясь зимним солнцем и прокладывая маршрут по телефонному приложению, чтобы не заблудиться в хитросплетении дорожек. Было необычно тепло для начала февраля, но Уилле казалось, будто ее кости застыли в вечной мерзлоте, и она надела на себя несколько слоев одежды ради удовольствия пропотеть под ними.

Теперь, в автомобиле, она выпутывалась из ветровок и свитеров с начесом. По счастливой случайности радио транслировало малоизвестный фортепианный концерт Кита Джарретта, который им с Яно нравился, когда они были молодоженами. Особенно в постели. Яно положил руку ей между бедер. Уилла закрыла глаза.

– Ух ты, помнишь? При первых четырех нотах у нас порой начиналось слюноотделение, как у собак Павлова.

– Ты говоришь о каких-то сексуальных маньяках? Разве им не нужно было ходить на работу или еще чем-нибудь заниматься?

Она задумалась о той паре, какой они были и связь с которой утратили за годы переездов.

– Бывали ли мы еще когда-нибудь так же счастливы с тех пор?

– Мы готовили тогда пасту и чечевицу на электроплитке, а тарелки приходилось мыть в душе.

– И? – Пасту и чечевицу они ели и теперь.

– А всю нашу мебель составляла рухлядь, которую мы подбирали на тротуарах после того, как старшекурсники выезжали из общежития. Неприкаяннейшие из неприкаянных.

– И?

– У нас тогда не было детей.

– Да.

Объективно Уилла знала, что никогда не сожалела о появлении Тиг и Зика. Не существовало никаких рациональных параметров для сравнения юношеской свободы с потрясениями семейной жизни, делающими сердце более вместимым.

– Честно? Я думаю, мы были счастливы, когда не имели ни гроша за душой и жили в квартире величиной с обувную коробку, зная, что это временно. Нам нечего было терять, и все у нас было впереди.

– Мы были счастливы, потому что девяносто процентов времени проводили в этой квартире нагими.

Это было бесспорно. Роскошной такую жизнь никак не назовешь – Уилла вспомнила, как ходила голой посреди кишевших вокруг тараканов, – но тогда они разделяли бившую ключом общую радость, которая задохнулась под грузом вечных заявок на постоянную преподавательскую должность и кредитов. История не нова. Вероятно, Яно еще доступны подобного рода радости, но она отказалась от них как от своей части супружеской сделки. Слушая фортепианные фразы, чувственные, словно дыхание, Уилла пыталась вызвать особые воспоминания о той переделанной из гаража квартире, какую они снимали за две сотни в месяц. Но вместо этого память блуждала вокруг того альбома и дальше – к ящикам, которые нужно было убрать с верхнего этажа, пока они не размокли, как школьные ежегодники Зика.

Целый день Яно был молчалив, да и теперь не стал разговорчивее. Он вернул руку на руль и не отрывал взгляда от дороги, пролегавшей через однообразный бесцветный ландшафт – черничные фермы с голыми кустами и овощные поля под паром. Половина ферм казалась разрушенной, наверное из-за повторявшихся в течение нескольких лет бурь, засух и невиданного урагана, загнавшего морские воды так далеко в глубь суши, как никто и представить не мог. Они миновали ветхий фермерский дом, который Уилла заприметила еще раньше, с написанным от руки плакатом во дворе: «ДОРОГАЯ МАТЬ-ПРИРОДА, ПОЖАЛУЙСТА, ПРОГОНИ «СЭНДИ»!»

Сексуальная музыка уступила место новостям начала часа, сегодня все они были о деньгах: американский доллар падает, а швейцарский франк и японская иена растут, что заставляет инвесторов искать прибежища в более надежных посреди глобальной финансовой сумятицы валютах. Но, несмотря на воcтребованность иены, десятилетняя доходность Японии опускается ниже нуля.

– Это плохо, – произнес Яно невзначай, будто заметил промах спортивной команды, за игрой которой следил лишь мимоходом.

– Что это означает – доходность опускается ниже нуля?

– Сейчас в Японии инвесторы платят за привилегию государственного кредитования.

– Зачем они тогда это делают?

– Это ставка. Как и все остальное.

Ставка Уиллы досталась людям, у кого деньги из ушей лезут. Она подумала о миллиардерах Зика, манипулирующих своими баснословными излишками, никак не влияющими на их повседневную жизнь. Дело сына, организованное через его гарвардского наставника, провалилось, но запах крови вел его команду дальше по следу. Яно защищал мораль их рискованного предприятия – большей частью оно касалось микрозаймов, индийских женщин, стремящихся к самостоятельности в мелком бизнесе, и тому подобного. Он не исключал их успеха. Но Уилла заметила, что жизнь их семьи Яно не выстраивает в надежде на приход спасательной лодки Зика.

Финансовый обзор был прерван новостями о первичных выборах: результаты экзитполов позволяли предположить существенное преимущество человека, кто оскорбил национальные меньшинства и угрожал убийством на Пятой авеню. Мегафона. Уилла быстро наклонилась и переключила канал.

– Добро пожаловать в Гранитный штат![148] – воскликнул Яно. – Мы спятили!

– Я считаю жителей Новой Англии солью земли. Ты это знаешь?

– Белой солью.

– Да. Там у них не так много перца.

В этот час новостей избежать было невозможно. На общественной радиостанции после музыкальной прокладки между сторис[149] некий доктор из Центра контроля заболеваний был призван, чтобы объяснить связь между глобальным потеплением и распространением в Соединенных Штатах болезней, передаваемых комарами. Наборы для тестирования на вирус Зика на этой неделе были отправлены во Флориду, а из Огайо и Пенсильвании сообщили о первых случаях заболевания.

– Эти чертовы комары уже и здесь? – спросил Яно.

– Пока нет. Думаю, речь идет о людях, совершающих поездки по Югу.

Похоже, Яно это взбодрило, а Уилла представила, как люди, возвращаясь после веселого пляжного отдыха, привозят с собой в качестве сувенира церебрально-поврежденного будущего ребенка. Эксперта поблагодарили за его жуткое сообщение, и снова продолжились обычные новости: Верховный суд отложил введение углеродного правила Агентства по защите окружающей среды, встав на сторону индустриальных групп, которые желали делать что хотели, продолжая вести судебную войну против этого. Акции компаний сферы солнечной энергетики упали, поскольку спрос на их услуги не оправдал ожиданий.

Яно вел автомобиль, уставившись в лобовое стекло, словно там, впереди, стояла расстрельная команда, и Уилла ждала того, о чем он пока молчал. Яно ездил на машине, прошедшей двести тысяч миль и не имевшей гарантии, но подобное его не волновало.

– В чем дело? – вскоре спросила она. – Я все еще намерена спасти наши руины, не волнуйся.

– Знаю.

– Раньше я в это практически не верила. Просто изображала уверенность, чтобы всем было легче. Но этот новый человек, действительно живший в нашем доме, – историческая знаменитость.

– А Мэри?

– Тоже, но она не жила в нашем доме. Ее дом снесли. А наш принадлежал выдающемуся человеку – Тэтчеру Гринвуду. Его дом должен стать национальным памятником, или чем-то в этом роде.

Яно никак не прокомментировал эту перспективу.

– Я скачала приложение единого реестра. В общем, там все просто. Я должна выбрать эксперта по историческим строениям, чтобы он приехал и определил возраст нашего дома. Крис помогает мне найти грамотного специалиста.

– Уверен, что он сумеет это сделать.

Уилла недоуменно посмотрела на мужа.

– Тогда в чем дело? Тебя целый день что-то тревожит.

Яно пожал плечами.

– Да нет, ничего.

– Господи! – В голове у нее разворачивался каталог вероятностей, не исключавший рака и измены.

– Ничего ужасного.

– Тогда что?

– Просто я размышлял о том, что ты сказала. О недостатке у меня честолюбия.

– Яно! Я не это говорила.

– Отсутствие энтузиазма – следствие этого недостатка.

– Милый, если тебе хорошо, то и мне хорошо. Я просто хотела убедиться.

– В общем, вчера я общался с деканом. О возобновлении контракта осенью.

– И каковы перспективы?

– Он сказал, что я их устраиваю. Они даже могут повысить мне учебную нагрузку. Не сильно. Деньги будут практически те же самые.

– Но они будут. Еще целый год.

– Даже дольше. Колледж больше не предоставляет пожизненных контрактов, никто не продвигается в должности, но педагогический состав остается неизменным. Декан говорил об обозримом будущем. И в нем я могу рассчитывать на сохранение своего места. Столько, сколько пожелаю.

– Пока не вмешается система социального обеспечения и ты сможешь уйти на пенсию. Это же хорошая новость, Яно. Ты в надежном положении.

Он взглянул на нее, чтобы убедиться, что она не шутит, и улыбнулся.

– Надежно закреплен якорем на дне. Я – усоногий рак[150].

– Мой прекрасный усоногий рачок, – произнесла она. Вероятно, это было какое-то греческое ласковое прозвище.

Уилла смотрела в окно на Джерси, которого так и не сумела полностью принять. Земля здесь была такая песчаная и бледная, что вспаханные поля казались призрачными, а немощеные дороги имели обыкновение превращаться в песчаные ловушки. И отупляющая равнинность. Уилла не говорила этого вслух, потому что в свете прочих переживаний это представлялось прихотью, но тосковала по горам. Очень тосковала, эту тоску можно было сравнить с зубной болью. За всю свою бродяжью жизнь Уилла не видела места более плоского. По окончании учебы она переехала из Западной Виргинии в Колорадо, затем связала судьбу с Яно и металась, словно шарик в пинболе, по штатам, расположенным в Скалистых горах, пока наконец не вернулась в Голубой хребет[151]. А потом – этот обвал.

Они миновали поле, на котором стояли две лошади, в сумеречном свете созерцая собственные длинные тени, и Уилла подумала: чем еще они развлекаются? Непонятные темные фигурки синхронно двигались, целеустремленно куда-то направляясь. Дикие индейки. Она вспомнила Дикси – в той с каждым днем убывала воля к жизни. Дикси, обожавшую Уиллу с религиозным рвением, собаку-спасателя, которую она взяла в первый год после их переезда в Виргинию и назвала именем, символизировавшим ее мечту больше не уезжать с теплого зеленого Юга[152]. Чтобы осуществить следующий переезд, пришлось посадить Дикси на собачий прозак[153], и это тоже поразило Уиллу как свидетельство глубокой преданности. Она попыталась сформулировать какое-нибудь пожелание для своей собаки, которое не было бы слишком эгоистичным. Не чтобы Дикси пережила Ника – это казалось аморальным, хотя она подозревала, что такое всем приходило в голову, – а, например, чтобы Дикси дожила до момента, когда снова сможет почуять запах травы. Уилла остановилась на этом. Она не заметила, как радио снова переключилось на первичные выборы в Нью-Хэмпшире. Но теперь очнулась. Большинством уже подсчитанных голосов Мегафон всех заткнул за пояс.

– Не могу поверить, – вздохнула она.

– Это лишь праймериз.

– Все равно непостижимо, что избиратели, любого уровня, могут голосовать за такого злобного, алчного, самодовольного типа.

– Папа, во всяком случае, будет доволен, пока он рушит и жжет. А вот Тиг станет лезть на стену.

– Нет.

Яно поднял брови, выражая сомнение.

– Ты поговорил с ней? Не то чтобы Тиг была фанатичкой, но она видит этого типа насквозь. Он воплощает для нее все то, чего она ожидает от старшего поколения на данном историческом этапе. Он узаконивает личную алчность как основную религию страны.

– Ну, он не первый пророк такого толка.

– Не первый, но этот явно из тех, кто не считает нужным даже притвориться, что в этом есть нечто позорное. Для него алчность – предмет гордости.

– Если мы подвели Тиг к тому, что она ожидает от старших именно этого, то нам остается лишь спрыгнуть с моста.

Уилла внимательно посмотрела на него, но у Яно в крови не было склонности к самоубийству.

– Я просто говорю тебе, что Тиг считает, будто сегодняшние проблемы не могут быть решены сегодняшними людьми: мы только продолжаем двигаться к банкротству, орудуя единственными известными нам инструментами и сочиняя все более и более сложные истории про то, как мы выкарабкаемся.

– Она полагает, что может преуспеть больше?

– Тиг уверена, что мы, на уровне своего биологического вида, израсходовали свой последний банковский чек, но не хотим этого понять. В общем, если не именно этот пророк сибаритства, от которого мы ждем новой уверенности, то найдется какой-нибудь другой лжец, сумеющий отвлечь нас от правды. Таково наше время.

– Это абсурдно.

– Попробуй ей это объяснить.

Радио переключилось на менее абсурдные новости: компания по производству одежды судится с универсальным магазином, торгующим подделками под их знаменитые рубашки из шотландки; компания «Кока-Кола» ведет юридическую войну за торговую марку со словом «Zero». А также, неожиданно, предприняла внутреннюю реорганизацию, желая компенсировать последствия низкого объема продаж за границей.

– Что? Иностранцы больше не покупают кока-колу? – удивилась Уилла. – Какая наглость.

– Разумеется, покупают. «Низкий объем продаж» означает лишь, что он не возрос за последний квартал. В мире торговли остановка означает откат назад.

– А если они уже добрались до каждого желающего купить колу человека в каждой пустыне и тундре на земле?

– Ну что ж, – весело ответил Яно, – это и будет конец света в нашем понимании.

Они находились в двух кварталах от дома, когда пришло сообщение от Хорхе. Он передавал извинения Тиг за то, что она не успела приготовить обед. Если они голодны, им придется что-нибудь купить по дороге. «Здесь у нас небольшой шурум-бурум».

Неблагозвучный рев сквернословия они услышали раньше, чем открыли входную дверь. «Синдром заходящего солнца»[154] – так называла это буйство сестра из хосписа, которая приходила три раза в неделю, чтобы купать, хирургически обрабатывать раны и вносить в карту показатели угасания работы жизненно важных органов больного. Вероятно, для людей, находившихся в положении Ника, было обычным ежедневно, как по расписанию, бунтовать против угасания света. Медсестра Джейн, посещавшая его только по утрам, предупреждала, что их любимый родственник может начать говорить нечто ему совсем не свойственное и им не следует принимать это на свой счет. Она не знала, что гнев был свойствен Нику изначально и теперь проявлялся в двух вариациях: безмолвной и громогласной.

Уилла и Яно объявились в неподходящий момент и замешкались на пороге комнаты Ника, пока Тиг и Хорхе меняли ему памперс. Работали они слаженно, шаг за шагом выполняя этапы процедуры: отстегнуть боковые клапаны и завернуть их внутрь, перекатить человека на бок, вытащить старый и подсунуть новый, чистый памперс, перекатить человека обратно. Этому приему перекатывания, позволявшему также при смене простыни управляться без необходимости поднимать больного, научила их медсестра. Они наловчились также размалывать таблетки морфина и с помощью пипетки помещать взвесь под язык человека, который находится в полусне и не может глотать. За всю жизнь, требовавшую от нее профессионального любопытства, Уилле никогда и в голову не приходило интересоваться подобными вещами.

– Спасибо, ребята. Чувствую себя виноватой за то, что взяла выходной, – произнесла она.

Хорхе приложил два пальца ко лбу.

– Ничего страшного. Он вам был нужен.

– А Дасти уже внизу? Спит?

– Надеюсь. – Тиг собрала грязные бумажные отходы и затолкала их в ведро с крышкой. – Мы дали ему бутылочку и отнесли вниз полчаса назад. Так ведь?

Хорхе кивнул. С момента последнего бритья у него выросла щетина, и его голова выглядела роскошно обтянутой черным бархатом. Он был принаряжен в расстегнутую рубашку с цветным принтом поверх обычной футболки без рукавов. Уилла подумала, что, наверное, у них были другие планы, которые им испортили преступно припозднившиеся родители. Они оба скрылись в ванной, чтобы помыться и продезинфицироваться после боевых действий.

Яно стоял, прислонившись к притолоке. Он не произнес ни слова с тех пор, как они вошли в дом. Уилле было безумно жаль их всех: отца, сына и внучку, вовлеченную в эти мучительные интимные процедуры. Хорхе было еще хуже – невинный посторонний, невольно оказавшийся призванным на службу. Он не был обязан здесь находиться, но находился и изображал добродушное препирательство, увертываясь от большой неуклюжей лапы. Уилла могла поклясться, что, пока они меняли Нику памперс, слышала, как старик называл его «гребаным латиносом», а Хорхе выглядел при этом лишь слегка раздраженным, словно человек старшего возраста использовал при нем устаревший сленг. Вероятно, так оно и было.

– Как случилось, что вы оба сегодня не на работе? – спросила она, когда они вернулись. У Тиг и Хорхе редко выдавались совместные свободные вечера.

– Ресторан закрыт, мам.

– Во вторник? Я думала, он закрыт только по воскресеньям и понедельникам.

– Они сократились до выходных – зимнее расписание. Я тебе уже говорила. С Нового года по День святого Валентина люди решают не тратить больше денег. Или не есть.

– А потом возвращаются к старому, – добавил Хорхе.

– Папа, осторожно! Не садись! – предупредила Тиг.

Яно поднял шприц с «большой задницы», куда собирался рухнуть.

– Простите, – произнес Хорхе, забирая у него шприц с открытой иглой и засовывая его в чистый пластмассовый контейнер для отходов, который уже был набит использованными шприцами. – Тиг как раз делала ему укол инсулина, перед тем как… – Он наклонил голову в сторону кровати, тактично не называя другую проделанную процедуру. У Хорхе всегда был ухоженный вид, который, по мнению Уиллы, придавала ему ровная линия волос над густыми бровями, словно прочерченная по линейке. У всех родственников Уиллы волосы росли «вдовьим козырьком»[155], как и у ее отпрысков.

– Этот контейнер для шприцев, по-моему, уже переполнен, – сказала она. – Я попрошу у Джейн другой. Если она принесет его взамен этого, нам не придется за него платить, такое у них правило. – Уилла не переставала удивляться специфическим льготам, предоставляемым программой «Медикейд», о своей включенности в которую Ник по-прежнему не догадывался. Они затаивали дыхание, когда он разглагольствовал перед Джейн об аферах в области социального обеспечения.

Тиг нахмурилась, глядя на контейнер.

– Возмутительно. Каждый день выбрасывать шприцы.

– Это нормально, милая.

– Да, мама, если не считать того, что это ненормально. Они где-то скапливаются. Не растворяются же они сами собой, когда их увозят из дома в контейнере для опасных отходов.

– Я знаю. Но, наверное, некоторые вещи нет смысла перерабатывать.

– Шприцы можно стерилизовать и использовать повторно. Это не так трудно.

Уилла была не в том положении, чтобы спорить с дочерью, выполнявшей самую неприятную работу. Меняла памперсы, перевязывала мокнущие раны на гангренозных культях.

– Расскажи мне что-нибудь, папу, – ворковала она сейчас, накладывая компрессы, бинтуя его распухшие ноги и укутывая его, словно мумию, с ног до головы.

– Нечего лить мне skatá[156] в уши: «Расскажи мне что-нибудь, папу». Не меняй тему. Я сказал, что хочу завтра поехать. Ты меня повезешь.

– Куда ты хочешь поехать, пап? – просиял Яно в предвкушении вылазки.

Из невнятного ответа Ника на греческом Уилла поняла одно слово, которое привело к тревожной догадке. Он подтвердил ее, уверенно произнеся по-английски: «Кладбище».

– Я же сказала тебе, что мы можем поехать завтра утром, – терпеливо вставила Тиг, – если ты будешь достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы пересесть в свое кресло. Если нет, придется отложить на другой день.

– Зачем ты хочешь поехать на кладбище, пап?

– А зачем, по-твоему, умирающие старые малакас[157] ездят на кладбище? Черт тебя подери.

В наступившей тишине дочь обронила:

– Чтобы выбрать себе место.

Все судорожно переглянулись: Яно с Уиллой, Уилла с Тиг, слегка покачав головой, как бы говоря: еще не сейчас; Тиг – с Хорхе, чуть заметно подняв брови – я же тебе говорила.

– Мы разберемся с этим, пап, – растерянно произнес Яно. Если им положена помощь с похоронами от «Медикейд», это будет сосновый гроб, но никак не участок на роскошном вайнлендском кладбище. Семья еще не расплатилась с долгами после похорон Хелин. Уилла не принимала их во внимание на том основании, что Зик давно должен был обсудить это с родителями Хелин, но пока никто не собирался взять расходы на себя. А вот трудный разговор о Нике Яно уже провел с его сестрами. Решение было принято. Уилле выпало довести его до Тиг после того, как она даст Нику наркотик на ночь.

Все наблюдали, как Уилла исполняет ритуал: дробит таблетку морфия, отмеряет, разбавляет, торжественно и продуманно, как на чайной церемонии. С тяжелыми наркотиками она управлялась сама, поскольку не хотела, чтобы Яно или Тиг чувствовали себя ответственными, если что-то пойдет не так. Ник принимал капли из пипетки под язык с такой же жадностью, с какой Дасти сосал бутылочку. Уилла спрятала морфий в потайное место (как советовала Джейн – на случай грабежа) – за семейной фотографией в рамке, стоявшей на полке. Яно вызвался посидеть с отцом. Тиг пошла проверить Дасти. Уилла с Хорхе переместились в кухню.

– Вы ведь тоже ничего не ели. Я что-нибудь приготовлю, – произнесла она, заглядывая в печальную внутренность холодильника: кетчуп, майонез, немного чеддера. Какое-то пюре, вероятно остатки ужина Дасти. Гроздь крапчатых бананов, которую кто-то запихнул в холодильник, надеясь сохранить остатки ее утраченной свежести. Из-за ненадежной подачи электричества они не накапливали скоропортящихся продуктов, но нынешний вид холодильника был слишком уж унылым. Уилла подумала, не поджарить ли сыр на гриле, потом заметила на стойке лишь одинокую горбушку хлеба в мятой обертке, похожей на упаковку от презерватива. Остальную часть буханки Уилла использовала утром на сандвичи.

– Что-нибудь из ничего, – добавила она. – Прошу прощения, в буфете пусто. Я собиралась сегодня в магазин, но вместо этого мы прогуляли целый день.

Что она действительно сделала «вместо», так это проверила остатки денег на карточках Яно – American express и Visa – и понадеялась на всегда неожиданно появлявшуюся в кухне еду от Тиг. Уилла заметила, что дочь работает меньше, но скучает по ресторану, почти совсем закрывшемуся. Стоя с бруском чеддера в руке, она вспоминала казенный сыр, на котором продержалась все годы учебы в колледже.

– Давайте я, – предложил Хорхе, наливая воду в сковороду и поджигая горелку походной плитки.

– Вы не должны готовить в свой выходной.

Он улыбнулся.

– В свой выходной я могу готовить все, что хочу, и сам есть это. – Хорхе вручил ей терку, тарелку и принялся хозяйничать, роясь в шкафах в поисках сахара и кукурузной муки. Потом умело отрегулировал горелку, словно в любом домашнем хозяйстве имелась двадцатитрехлетней давности походная плитка, стоявшая на сдохшей нормальной кухонной плите. Уилла не возражала против того, чтобы Хорхе взял ситуацию в свои руки. Она испытывала своего рода благоговейный трепет перед этим высоким выдержанным молодым человеком с бархатной головой.

– Спасибо, что помогаете с Ником, – произнесла она. – Хотя никакой благодарности тут не хватит.

Он приподнял плечо, будто оправдываясь.

– Я не могу допустить, чтобы Тиг делала это одна.

– Конечно, но все же. Это так отвратительно. Большинство молодых людей предпочли бы найти себе занятие поинтереснее.

Уилла смотрела, как Хорхе клал соль, сахар и масло в закипевшую воду.

– Такова жизнь, – сказал он. – У меня был еще один брат, самый старший из нас. Он попал в страшный переплет, стал безмозглым, но не совсем. Он был как… – Хорхе покачал головой, взмахнув кулаком. – Вы не представляете, как тяжело иметь в семье такого парня без шансов на улучшение.

Уилла помнила, что Тиг говорила о его родственнике-инвалиде, живущем в Вайнлендской коррекционной школе, но была уверена, что речь шла о двоюродном брате и тот был жив.

– Простите. Я не знала о вашем брате. Дорожная авария?

– Нечто вроде того. Он стал полуовощем.

– Простите. – Она пожалела, что спросила. Нечто вроде того могло означать передоз, или попытку самоубийства, или какое-нибудь постыдное физическое насилие. Уилла заставила себя перевести взгляд на его татуировку: колючая проволока, опоясывающая бицепс. Терновый венец.

– Это наверняка было страшным горем для вашей семьи.

– Главным образом для мамы. Она и мои сестры делали все. А мы с Хосе Луисом находили себе занятия поинтереснее.

– Наверное, это было уже довольно давно? Вы с Хосе Луисом были еще маленькими.

– Конечно.

– Тиг говорит, что ваша мама была знакома с моей тетей, когда та жила здесь.

– Да. Приятная дама. Дрима, кажется?

Уилла кивнула. Раньше она не имела определенного представления о прежней жизни Хорхе в этих краях. Здесь он вырос, потерял брата.

– А где она теперь? Ваша мама.

– В Сан-Хуане. Вернулась туда залечивать раны после смерти моего брата.

– Надеюсь, это помогло?

– Она любит этот город и ненавидит его. Там все эти viejos[158]: тетушки, дядюшки. Мы, бывало, ездили туда каждое лето, на целых три месяца. Мамочка желала, чтобы ее дети были Boricuas[159]. Она зовет нас приехать, но знаете, как это бывает: с годами становится все труднее. Может, в этом году выберемся.

Появилась Тиг.

– Все спокойно. Все спят, – сообщила она.

– Даже папа?

– Почти. Он выглядит усталым. Что вы делали весь день?

– Просто ходили. Много, может, миль десять прошли.

– Соруллос[160]! – радостно воскликнула дочь. Она повязала Хорхе фартук, чтобы полы его рубашки не попали в огонь, а потом встала рядом, наблюдая за кипящей сковородой и слегка прислонившись к нему, как дружелюбная собака. Уилла выполняла свое задание – терла сыр, на голубой тарелке росла желтая горка.

– Так вот, Тиг, – вскоре сказала она.

– Что? – Дочь повернулась к ней лицом.

– Мы не можем себе позволить участок на кладбище. Папа поговорил со своими сестрами. И они вместе выработали другой план.

– Мы будем его кремировать, да?

– Это представляется лучшим выходом.

– Я так и предполагала.

– Тетя Афина хочет, чтобы мы отослали прах в Феникс. Они там организуют поминальную службу.

– А человеческие останки можно посылать обычной почтой?

– Ну, так далеко я еще не заглядывала, – призналась Уилла.

– Что ж, это разумно. Большая часть семьи живет там. И кое-кто из тех, кто работал с ним на заводе и знал Ника в его лучшие дни, наверное, тоже все еще там.

– Значит, ты не огорчена?

– Я огорчена тем, что вы собираетесь сказать это ему. – Тиг и Хорхе обменялись быстрыми взглядами, и Уилла поняла, что они это уже обсуждали между собой. Она обсуждала это с ним.

– Сказать – что? Что мы не можем купить ему место на кладбище? На двадцать седьмом году жизни ты решилась на маленькую ложь во спасение?

Дочь не смотрела на нее.

– Бывают такие моменты.

– Серьезно? И это именно такой момент? Ты думаешь, что, проявив честность, я окажусь злодейкой?

– Проявив честность? Такую же, как когда ты не говоришь ему, что он обязан продлением жизни Обаме? Но сейчас ты собираешься заявить ему, что он не имеет права голоса в отношении того, что с ним произойдет после смерти. Это жестоко.

Хорхе не вмешивался. Он молча сыпал кукурузную муку в кипящую воду, загустевавшую в желтое тесто. Тиг зажгла вторую горелку и разогрела растительное масло в кастрюльке с длинной ручкой. Хорхе взял у Уиллы тарелку с тертым сыром и всыпал его в тесто.

– Значит, ты голосуешь за ложь, – произнесла Уилла.

– Я голосую за то, чтобы папу был доволен. Он не узнает, что мы сделаем с ним потом. Это уж точно.

Мысль, чтобы подсластить пилюлю для Ника, заставила Уиллу почувствовать себя в одиночестве на необитаемом острове посреди моря негодования. Тиг проворно обогнула ее, чтобы достать из холодильника бананы. Уилла смотрела, как она чистит и режет их, и в тысячный раз попыталась понять механизм моральных принципов дочери.

– Ты права, – наконец сказала она. – Мы можем солгать Нику, чтобы он был доволен. Даже если он решительно настроен сделать несчастными всех нас.

– Вряд ли его цель в этом. Просто Ник считает, что он прав, а мы неправы практически во всем. А время, чтобы достучаться до нас, на исходе.

Хорхе натер маслом руки и начал между ладонями скатывать дымившееся тесто в толстые маленькие сигары. Со времен собственной работы в ресторане Уилла помнила асбестовые руки опытного шеф-повара. Если постепенно наращивать терпимость, можно обманным путем заставить свой мозг игнорировать сигналы опасности. Тиг выложила нарезанные бананы в горячее масло и выуживала их из него вилкой, как только они размягчались. Когда она закончила свою часть работы, Хорхе воспользовался той же кастрюлькой, чтобы обжарить кукурузные сигары. Уилла чувствовала себя вуайеристкой. Их эффективное ресторанное товарищество выглядело интимным, как супружество.

– Вы оба очень добры к Нику, даже когда он говорит ужасные вещи. Мне такое не под силу. Не понимаю, почему все это должно сходить ему с рук.

– Ты думаешь, это сходит ему с рук? – удивилась Тиг, не оборачиваясь. Она стояла на цыпочках, налегая руками на тарелку, чтобы давить ею размякшие кусочки бананов. Когда Тиг подняла ее, каждый кружок оказался расплющенным в маленький цветочек. Уилла была так восхищена, что забыла о Нике.

– Нет. Ты права. Он живет в аду, накуриваясь до одурения, глодая и проклиная себя. И все же. Неужели его злобность тебя не возмущает? Все эти его «твой спик»[161] и прочее? Прошу прощения, Хорхе. У меня такое ощущение, будто мне нужно извиняться за каждую минуту, проведенную вами в нашем доме.

Он пожал плечами.

– Это же не вы говорите. Вам тоже приходится это выслушивать. – Он протянул ей тарелку золотистых кукурузных трубочек. – Осторожно, они горячие.

Уилла откусила и подержала кусочек между зубами, пока он достаточно не остыл: хрустящая корочка, сладкая тающая мякоть внутри. С полным ртом она издала одобрительный звук.

– Вкусно, правда? – спросила Тиг. – Их полагается макать в чесночный майонез.

Уилла послушно вынула майонез, нашла головку чеснока, очистила и настрогала несколько зубчиков, не переставая удивляться: какие еще чудеса могут извлечь эти дети из пустого чулана? Впервые в присутствии Хорхе она подумала о Тото – первой большой любви ее дочери – и о том, тоскует ли еще по нему Тиг. Живет ли Хорхе в его тени или медленно затмевает его? Наверное, он был своего рода гением, этот Аристотель: инженер, химик, автомеханик. Может, не так уж велико расстояние от него до автомеханика, талантливого повара и безропотного помощника при смене памперсов. Сама Уилла испытывала слабость к поэтам и мечтателям, но ее дочь явно предпочитала умелых мужчин.

Хорхе закончил с трубочками и начал опять обжаривать расплющенные бананы, окуная каждый ломтик в воду, прежде чем бросить в горячее масло. Они яростно плевались. Уилла опасалась за его глаза, но Хорхе был бесстрашен. И высок ростом.

– Я ценю то, что ты так говоришь о Нике, но это плохо согласовывается с тем, как ты всегда воспитываешь папу и меня. – Уилла понимала, что следует остановиться. – А Зик! Вы с ним не переставали препираться с того самого дня, как ты научилась говорить.

– Папу больше ни за что не несет ответственности. Он даже не доживет до следующих выборов, чтобы еще раз проголосовать. А вот Зик, наверное, проживет примерно столько же, сколько и я. И он – большая проблема.

– Ладно, но мое правило при обсуждении такое же, как при уборке дома: начинаешь с самых трудных завалов и постепенно продвигаешься к менее захламленным местам. Ты не можешь отрицать, что Ник – самый трудный завал.

– Ты журналистка, мама. И считаешь своим долгом наставлять людей на путь истинный.

– А ты – нет? Как ученый?

– Я – не ученый, а линейный повар.

– Тогда я – не журналист. Я – ничто.

Уилла смотрела, как Хорхе вкладывает дважды обжаренный кусочек банана в рот Тиг, которая подняла к нему голову, словно новорожденный птенец. Держа кусочек в зубах, она остужала его так же, как Уилла минуту назад. Яно всегда изумляло, что они с дочерью могут брать в рот такую горячую еду, какую и в руке-то держать невозможно. Он подмечал мелочи, доказывавшие, что они сделаны из одного теста. У него даже было какое-то особое греческое выражение насчет дочерей, которым никуда не уйти от своих матерей.

– Ты думаешь как ученый, – не сдавалась Уилла, протягивая ей пиалу с чесночным майонезом.

Тиг покачала головой, жуя, глотая и одновременно указывая на кукурузные палочки.

– Майонез – для соруллос. А это – тостонес[162], их едят с солью. – Она энергично потрясла солонкой над блюдом с бананами, прежде чем предложить его Уилле. Тостонес оказались чудом. Вроде сладких горячих картофельных чипсов, только вкуснее.

– По части наставления людей на путь истинный, – произнесла Уилла, – думаю, мы друг друга стоим. Просто отмечаю. – Она заметила легкий намек на улыбку со стороны Хорхе и испытала к нему еще большую симпатию.

– Думать как ученый, – настаивала Тиг, – означает лишь пытаться выяснить, что есть «путь истинный» в действительности.

– И задокументировать.

– Да. Но людям приходится до всего доходить по-своему, мама. Они воспринимают что-либо, только когда сами готовы. Большинству на это не хватает жизни.

– Оптимистично.

Хорхе выключил горелку, и разговор закончился, они просто стояли посреди кухни, наслаждаясь едой, приготовленной из ничего. Уилле вдруг пришло в голову, что Тиг считала оптимистичным то, что заблуждающиеся массы умирают со своими неразвенчанными иллюзиями. С точки зрения Тиг, это и впрямь могло быть счастливым прогнозом.

Уже много недель Ник находился на волосок от смерти, его внутренние органы состязались за последнее место в процессии, направляющейся к мученической смерти: сердце, легкие, почки, кровеносные сосуды, мозг, поджелудочная железа. Любые попытки стимулировать работу одного из них будут приводить к ухудшению состояния другого – так объясняла Джейн. Медикаменты, которые облегчали бы нагрузку на его увеличенное сердце, например, нанесут тяжелый удар по почкам, и наоборот. Истощенный этим внутренним конфликтом Ник впадал в долгий сумеречный сон, губы у него были постоянно синими, будто он задремал, когда ел чернику. Разговоры в комнате больного становились приглушенными, когда семья узнавала о чем-нибудь вроде предсмертных хрипов (Уилла всегда считала, что это вымысел авторов готических романов) или номере телефона, по какому нужно будет позвонить сразу после смерти Ника. Парадоксально, но поездка на кладбище была последним, о чем они думали. В начале марта пациент неожиданно очнулся для последнего славного свершения. Их предупредили, что этого следует ожидать: эволюционный дар осажденному организму в виде последнего выброса адреналина для финального рывка от опасности. В случае Ника «рывок» вылился в требование вообще не выключать радио и запрос на кладбищенскую недвижимость.

В тот холодный ясный безветренный день, когда вылазка казалась возможной, у Яно все часы были заняты лекциями, а Хорхе трудился над срочным ремонтом трансмиссии, поэтому поездку предприняли вчетвером: Тиг, Уилла, Дасти и Ник. Около часа ушло на то, чтобы одеть Ника, надежно обеспечить кислородом и усадить в инвалидное кресло, по очереди поднимая ему распухшие ноги. Уилла призвала на помощь все свое терпение, как делала это, управляясь с Дасти. В конце концов, Ник был таким же беспомощным существом в памперсе и коляске, безусловно заслуживающим ее сочувствия. «Сегодня – никаких споров», – сказала она себе. Ее доброго намерения хватило только до дорожки перед домом.

Даже сквозь плотно окутывавший его сознание туман Ник сообразил, что его герой на подъеме и победа в праймериз охватывает страну, как огонь – горящий дом. Ник желал всем объяснить, как он был прав, и Уилла больше не могла обходиться закатыванием глаз.

– Послушайте, Ник, скажу только одно. Этот тип ничего не делает, лишь трубит о том, насколько он хорош. Он хвастается даже тем, что может стрелять в людей на главной улице. Побойтесь Бога.

– Мама, – предостерегающе вставила Тиг.

– Может, и стоило бы. Там куча ублюдков, они заслуживают этого.

– Вот как? А ничего, что он замарал бы руки? Он ни одного дня в своей жизни не делал ничего, что вы назвали бы работой. Не понимаю, за что вы его уважаете.

– Уважаю его… он уважает меня, – одурело пробормотал Ник. – Я хочу… водить большую чертову машину и говорить то, что я хочу слыш… ниггеры и педрилы… носит самые большие гребаные золотые часы. И пусть эти сраные жопы-либералы не говорят мне… что стыдно брать свое.

Тридцать лет она знала, что ее свекор не выбирает выражений. Оказалось, он способен и на большее.

– Ну, по части золотых часов вы друг другу не ровня. Впрочем, неважно.

– Долбанутые задницы… не хотят нашей выгоды. Держат рабочего человека на жалких социальных ошметках… Мексикашки… что угодно, лишь бы не работать. Так?

Уилла поняла, что никакой честной дискуссии с ним быть не может. Она молчала целую минуту или больше, пока Ник снова не заявил:

– Будь он проклят… африканец… слишком ленивый… ничего для нас не делает.

– Надеюсь, вы не о президенте?

– Мама!

– Не хочет, чтобы такие, как я… хорошо жили.

– А зачем ему вас обездоливать, Ник?

– Причины… Ини, мини, майни, мо…[163] всё только для своих. Особые интересы.

Наверное, Тиг заметила, что у Уиллы буквально дым из ушей валит.

– Мам, давай поменяемся. Ты повезешь коляску с Дасти, а я – Ника.

Уилла с радостью согласилась, хотя была уверена, что дочь не справится с весом, вчетверо превышающим ее собственный, но ошиблась. Тиг Могучая. Помощь Уиллы ей требовалась лишь для того, чтобы перекатывать кресло через бордюры, при этом ее глаза постоянно предостерегающе сверкали. Уилла послушно молчала. Дочь в своей ярко-оранжевой парке из магазина секонд-хенд и красном шерстяном шарфе, обуздавшем ее буйные локоны, напоминала светоотражающий дорожный знак. Дасти, в этот морозный ясный день закутанный в кучу одеял, выглядывал из них c важным видом. Уилла часто выбирала эту дорогу, когда гуляла с Дикси, но это было в прошлом. Гигантские голые деревья, обрамлявшие Парк-авеню, сегодня казались как-то по-особому живыми по сравнению с тем, какими они были в предыдущие месяцы, – вероятно, почувствовали пробуждение соков в своих сердцевинах.

Движение на кладбище было нулевым. Они миновали готическую двойную каменную арку и вход для пешеходов и двинулись по мощеной проезжей части. Это был первый визит сюда Ника, и он смотрел в оба, изучая возможности, указывая на казавшиеся ему свободными участки, где скромные вешки лежали поваленными на убитой зимними холодами траве. Это был старый вайнлендский погост с декоративными памятниками XIX века и самыми большими деревьями, какие доводилось видеть Уилле. Где-то здесь покоился сам Лэндис. Вся земля тут давно была занята, поэтому возникла необходимость в новых кладбищах, которые и появились на окраинах, наряду с торговыми моллами.

Даже в таком месте Ник не собирался вести себя деликатнее. Кладбище оказалось таким же этнически сегрегированным, как остальной мир, и за помутненной сетчаткой Ника по-прежнему работал мощный расистский радар. Он не проявлял ни малейшего интереса к надгробьям итальянского и испанского кладбищенских гетто. Уилла обратила внимание, что торжественное выражение личика Дасти становится более обеспокоенным, и испугалась: не недооценила ли она холода? Тиг шла впереди, следуя за потоком выхлопных газов невразумительного бормотания Ника. Когда Дасти заплакал, Уилла крикнула, чтобы привлечь внимание дочери:

– Эй, Тиг! Он замерз. Наверное, мне нужно вернуться.

Дочь указала на маленькую часовню в центре площадки.

– Можешь зайти с ним туда. Днем там обычно открыто.

Уилла с облегчением обнаружила, что дверь не заперта. Она сгребла тюк с Дасти внутри, оставила коляску снаружи и поспешила в маленькое, тускло освещенное помещение с простыми скамьями и витражными окнами, во многих местах скрепленными клейкой лентой и заслоненными картоном. Оштукатуренные стены были во влажных потеках. Плакат при входе призывал делать пожертвования на ремонт ущерба, нанесенного ураганом «Сэнди». Уилла смиренно решила, что, вероятно, так уж ей суждено: занимать место в первом ряду рушащейся цивилизации.

Настроение Дасти улучшилось в момент, как они сели на лавку. В свои семь месяцев он все больше стремился к вертикальному положению и пытался, держась за пальцы Уиллы, вставать у нее на коленях и глядеть по сторонам. Она подумала о том, что последний раз они находились в церкви на похоронах Хелин, и испытала укол вины за то, что мать Дасти почти исчезла из их мыслей. Зик был единственным, кто хранил о ней память, оживавшую в узнаваемых черточках внешности и повадках ее сына, становившихся все более заметными по мере его взросления. Наверное, Зик никогда об этом не думал. Сиротство было заложено в этих маленьких косточках так же, как кальций, и мальчик проплакал несколько месяцев, прежде чем они поняли, что человеческому существу необходимо выплакаться в чьих-то объятиях. Уилла размышляла о невосполнимости его младенческой утраты, пока проверяла температуру рук, которые оказались достаточно теплыми, и прижималась щекой к холодному личику, согревая его и воркуя.

– Все хорошо, – повторяла она снова и снова утешительную материнскую присказку.

– Кидалово. Гребаные мировые… прохиндеи. – По мере приближения Уилла все отчетливее слышала, как Ник выкряхтывал свои словесные экскременты. Уилла провела в часовне больше времени, чем требовалось, надеясь, что он успеет застолбить себе место упокоения и можно будет закругляться. Пока Тиг приближалась, Уилла пыталась прочитать что-нибудь по ее лицу.

– Нашли хорошее место, Ник? – бодро спросила она. – Покажите мне, где это, чтобы я знала, что просить, когда пойду в контору.

Тиг вытаращила глаза на Уиллу, давая понять, что та переборщила.

– Под теми большими деревьями… где Метаксасы… Кристопулосы, Пападопулосы – целый долбаный квартал. Буду пить с ребятами узо.

– Здорово. Греческий участок. – Уилла так и видела эту посмертную компанию мужей, которых никто не пилит, которые могут есть, пить и курить безо всяких ограничений.

– Я ж говорил твоей… тетке Джемайме, что здесь холодно. Она не… безмозглые дураки талдычат, будто земля теплеет. Китайцы и прочая шушера с их дерьмовой околесицей.

– Давай поменяемся, – предложила Уилла, передавая дочери детскую коляску и толкая Ника к выходу. – Тиг, – громко произнесла она, – изучала атмосферные науки. Реальную физику. Вы это знали?

Ник хрюкнул.

– Ученые замеряют температуры по всему миру. Термометрами. Я не эксперт, но это знаю точно: температура на Земле повышается. Ураганы случаются в местах, где их сроду не бывало, и становятся разрушительнее, чем раньше. Вроде того, который выдул окна из вон той часовни. Это все представляется мне вполне реальным.

– Есть много других причин…

– Ладно. Как скажете. «Ради бога, заткнись, – мысленно умоляла Уилла, обращаясь к себе самой. – Пусть болтает».

– Вращение… Земля немного отклонилась, наверное.

Она покосилась на дочь, ожидая увидеть усмешку, но заметила лишь что-то похожее на физическую боль. Конечно, это не смешно – смотреть, как человек отчаянно отстаивает свое незыблемое представление о неизменном для него алогичном мире.

– Или еще вот это… эти парни на радио… про рыбу. Что она вся собирается в одной части… океана. И поднимает ураганы.

Сочувствие Уиллы сорвалось на смех.

– Ой, да ладно вам!

– Научный факт, – заверил Ник.

– Хорошо, пусть будет рыбья оргия. Вероятно, Земля скользит по своей оси. Или от всего того, что мы сжигаем, воздух переполняется углекислым газом. Боже милостивый! Вы сведущи в химических реакциях? Когда мы сжигаем нефть, куда уходит углекислый газ? – Ник не прореагировал. – Может, в небо?

– Еще другие вещи… люди… Думай так, думай эдак… Куча всего. И не знаешь, кто прав. Не можешь сказать.

– Нет, папу, на самом деле можешь, – вдруг звонким фальцетом произнесла Тиг. – На сей счет существует правило. Оно называется «бритва Оккама».

– Как? – Ник выгнул шею, чтобы взглянуть на внучку, внезапно преисполнившись внимания. Уилла почувствовала настоящую зависть. Вот что бывает, когда выбираешь тему не по плечу.

– Если существует много разных объяснений для каких-то явлений, – продолжила Тиг медленно и громко, как учитель в классе для слабослышащих, – включая сверхъестественные и относящиеся к вуду, следует выбирать простейшее. Принимать во внимание только фактические данные, не привносить ничего сверх них, и все окажется ясно.

Ник покачал головой.

– Не-а… не понимаю.

– Например, мы смотрим на белую лошадь, пасущуюся в поле. Ты говоришь: Тиг, может, это голограмма, которую проецируют инопланетяне? Или зебра, которую кто-то выкрасил в белый цвет? Бритва Оккама предписывает отбросить всю эту хрень. Это – лошадь.

– Кто такой этот Оккам? Один из твоих… ухажеров-латиносов?

– Ник, ради Бога! У нее только один друг, и его зовут Хорхе. Вы вполне способны это произнести: Хор-хе.

Ник, казалось, снова впал в забытье. Но это не остановило Уиллу.

– Хорхе делает для вас такое, о чем бы я для себя никогда не попросила и собственных детей. И к вашему сведению, всю зиму он поддерживал нашу машину на ходу. А когда у вас случился удар, это Хорхе доставил вас в неотложку. – Сила, с какой Уилла сжимала ручки инвалидного кресла, была способна раскрошить старческие кости. – Вы понимаете, что впустую тратите последние силы на ненависть? Ненависть абсолютно ко всему, что продлевает вам жизнь. К Хорхе, к Джейн, даже к своему кислородному аппарату. К контролю за питанием. Никотиновому пластырю. К программе «Обамакэр».

– Ты… бешеная сука.

Уилла остановилась и подняла руки.

– Ладно, пусть так. Я – бешеная сука, и я оставляю вас здесь. Прямо посреди Восточной Персиковой улицы, будь она неладна.

Тиг уставилась на нее.

– Мам, тебе нет необходимости убивать его. – Тиг изобразила преувеличенно улыбчивую гримасу.

В это мгновение там, на улице, на тысячную долю секунды Уилла увидела окружающий мир глазами дочери: всеобщее презрение к умеренности в еде и воздержанию от алкоголя, яростное стремление ко всем видам потребления. Как много в нем Ников. И все запрограммированы на самоуничтожение.

– Ты права. Он сам об этом позаботится, правда?

Тиг зашагала дальше, тихо напевая Дасти колыбельную. Прах, прах, все рушится. Уилла снова взялась за ручки кресла и двинулась следом, прислушиваясь к их приватной песенке про папу и конец света.