– Прежде чем появляться на территории, куда ангелы ступать боятся, я бы хотел огласить четыре утверждения, которые не оскорбят никого в этом зале. Вы позволите, сэр? – Не без подобострастия Тэтчер слегка поклонился в сторону модератора, молитвенно сложив руки в жесте, недоступном для его однорукого оппонента. Тем вечером все приемы были хороши.

– Да-да, продолжайте, – нетерпеливо ответил Лэндис. Задачей этого форума было утопить Тэтчера в ангельских трясинах. В своей газете он афишировал нынешние дебаты как форум на тему «Дарвин против благопристойности». Этот человек знал, как собрать полный зал.

– Благодарю, тогда я продолжу. – Но вместо этого Тэтчер сделал паузу, как рекомендовали его опытные наставники. Он вежливо кивнул Катлеру, сидевшему на подиуме с розовыми, как у поросенка, щеками, в новом сюртуке и со своей лучшей деревянной рукой. Затем – Лэндису, развалившемуся в кресле между ними. Потом – фермерам, спиритуалистам и бездельникам, заплатившим пятнадцать центов, чтобы увидеть, как его повесят. Полли и Мэри рсположились во втором ряду: Полли – лопающаяся от нетерпения, Мэри – серьезная. Роуз отсутствовала. Она уехала кататься верхом, в новых сапожках, со своей новой компаньонкой Луизой Данвидди – и то и другое подарил ей Тэтчер. Они так быстро сдружились, что Тэтчер удивлялся, почему жене самой не пришло в голову инициировать это знакомство? Ответ был прост – гордость. Хорошо воспитанные люди не напрашиваются на знакомство с семьями, владеющими лошадьми.

Полли тайно сделала едва заметный знак – можно начинать.

– Постулат первый. Индивидуумы внутри популяции разнообразны. Это очевидно, не так ли? Фермер, выращивающий стадо, это хорошо знает. В каждом доме, где собака приносит свой разномастный приплод, это видели. Высокая пшеница и низкая пшеница, шустрая лиса и медлительная лиса. Изучая Божие Творение, мы наблюдаем разнообразие среди членов одного вида. – Слегка обернувшись, Тэтчер увидел, что Катлер встревожен: карта Творения уже разыграна в пользу благопристойности! Он улыбнулся. – Я делаю паузу на тот случай, если профессор Катлер захочет опровергнуть эту предпосылку.

Лэндис снял ногу с ноги и состроил гримасу, вызвавшую смех в зале. Он терпеть не мог скуки и покушений на его руководящую роль.

– Ну, Катлер, теперь ваш ход. Вы хотите опровергнуть предпосылку, гласящую, что сука может принести целый мешок щенков?

– Чтобы не утомлять аудиторию больше, чем это уже сделал мой оппонент, нет, сэр.

– Благодарю. – Тэтчер положил руки на трибуну. Пауза, взгляд, продолжение: – Постулат второй. Характерные черты в их разнообразии передаются по наследству. В «целом мешке» разномастных щенков все особи происходят от одной матери. Щенки борзой могут быть черными или белыми, но они не будут скайтерьерами. Если только их отцом не являлся скайтерьер, в таком случае у щенков будет сходство с обоими родителями. Мы не знаем механизма наследственности, однако не можем отрицать, что жизнь содержит некий эликсир для передачи свойств от предков к потомству. Или профессор Катлер отрицает это? Прошу вас, сэр.

– Эликсир для передачи свойств. – Катлер искривил рот так, словно дотронулся языком до дерьма. – Мне не нравится подобная формулировка. Да, не нравится. Она наводит на мысль о колдовском зелье. – Он помолчал, дав возможность дамам содрогнуться и покачать перьями на шляпах. Тэтчер вспомнил цапель. – Мой оппонент сам себя опровергает! – крикнул Катлер. – Мы не знаем механизма наследственности. А почему? Потому что вселенная – тайна, вышедшая из головы Бога. Ее порядок вытекает из упорядоченного ума нашего Создателя. – Поза Катлера была привычно скованной: запястья зависли где-то у изгиба талии. – Щенки борзой – борзые, поскольку так пожелал Бог. И мы должны благодарить Его, иначе наши четвероногие друзья приносили бы на наши кухонные полы кальмаров и мартышек!

По залу прокатилась легкая волна смеха. Тэтчер поискал сочувственные лица в аудитории и засек итальянскую матрону с намеком на усики, которая, казалось, была готова прижать его к своей груди. На ней была плоская маленькая шляпка, похожая на яичницу-глазунью из одного яйца. Тэтчер старался не потерять сосредоточенности в ожидании разрешения продолжить. Их модератор, похоже, уплыл мыслями куда-то за пределы Плам-Холла, но тишина вернула его к действительности.

– Что вы скажете на это, мистер Гринвуд?

– Я не говорил, что мы не можем познать механизм наследственности, я сказал лишь, что пока мы его не знаем. Швейцарский доктор Иоганн Мишер… – Он тщательно следил за темпом своей речи. Люди ожидают, что наука им наскучит, заявила ему Полли, поэтому ты должен подавать ее изысканно, как рахат-лукум, – …обнаружил в жидкости из ран субстанцию, содержащую в основном нуклеиновую материю. И он считает, что функция этой материи – передавать наследственность.

При упоминании раневой жидкости Катлер театрально изобразил отвращение, а бедный капитан Лэндис подавил зевок. У Полли вытянулось лицо. Во время их репетиций в каретном сарае Мэри делала предложения по части научных тем, а Полли полностью взяла на себя риторику. Тэтчер вернулся к намеченному курсу.

– Теперь третий постулат – смерть. Смерть настигает нас всех! – Лицо Полли засветилось – это была ее реплика.

Гладко выбритые щеки Катлера вспыхнули. Вероятно, он ожидал от сегодняшнего вечера ритуального повторения того, что происходило в школьной аудитории, а не этой увертливости и плетения кружев. Тэтчер отошел от трибуны, демонстрируя уверенность, коей не мог даже вообразить, и глазами отыскал усатую матрону, которая, казалось, была готова сцедить для него грудное молоко.

– Из нас, рожденных на свет, не все доживают до старости. Для флоры и фауны это утверждение еще более справедливо, чем для мира людей. Вспомните клены, растущие у нас вдоль улиц. Их двукрылатки, вращаясь, разлетаются и, наподобие снежных сугробов, усыпают аллеи. Каждая – это семя, но может стать деревом.

Тэтчер еще на несколько шагов отошел от трибуны.

– Представьте, что все они проросли. В Вайнленде негде было бы ногой ступить. То же самое с мышами и одуванчиками. Семян и детенышей появляется на свет гораздо больше, чем может выжить. В противном случае мы оказались бы задавленными флорой и фауной планеты. Спасительное милосердие для нас в чем, дамы и господа?

Он понаблюдал, как губы шевелятся в безмолвном хоре: «Смерть».

– Да. Наша спасительница – Жница. Мыши поедают семена, кошки ловят мышей. Бесконечным количеством способов смерть собирает свою жатву. В нашем мире, в этой упорядоченной модели Божьего разума, количество возникающих жизней больше, чем количество тех, коим даровано продолжиться. Что скажете вы, профессор?

– Что скажу я? – Катлер был выбит из колеи и оставлен на произвол судьбы, поскольку их модератор изучал собственный, обтянутый бархатным жилетом живот. – На предположение, что наш мир опасен? Я бы назвал это устаревшей новостью! Наш народ истекает кровью! Один из каждых пяти юношей погиб на войне, а мы по-прежнему расколоты – Север против Юга, коренные жители против иммигрантов, трудящиеся против господ. – Казалось, будто Катлер цепляется за убегающую лошадь, напуганную выстрелом. – Мы видим, как чернокожие восстают против своих бывших хозяев. Здесь, на улицах нашего собственного города, мы наблюдаем женщин в брюках! Они стремятся установить господство над мужчинами, бунтуют против домашней гармонии, данной нам Богом. Поколеблено само понятие порядка. Если мужчины не попадают под лопасти молотилки или колеса экипажа, они открыто убивают друг друга. Кровь стынет в жилах, когда читаешь утренние новости в газете.

При упоминании своей газеты Лэндис прекратил созерцать собственный живот и довольно резко распрямился. Катлер залебезил:

– Наше счастье, что мы хорошо информированы о враждебности, зреющей в нашей стране, и мы благодарны защите, гарантированной нам, жителям Вайнленда. Здесь, у нас, порядок есть. Но! Мы понапрасну тратим время аудитории. Похоже, мой оппонент избрал эту площадку для того, чтобы констатировать очевидное – что к нам подкрадывается опасность.

Едва ли это был выбор Тэтчера, его выступление стало условием сохранения должности преподавателя. А теперь выбор у него был один: или проиграть дебаты, или унизить своего работодателя и заплатить за это. Он предпочел бы дуэль на пистолетах. Там ты либо убьешь – либо будешь убит, то и другое вместе невозможно.

– Как я сказал в своем вступлении…

Катлер перебил его:

– Могу я попросить своего коллегу придерживаться темы «Дарвин и благопристойность»?

– Да. Вот последний из моих постулатов: выживание – не случайность. Живые существа наделены разной способностью к выживанию, она не произвольна, а обусловлена наличием характерных черт, унаследованных от предшественников. Таковы мои четыре констатации очевидного. И на этом у меня все.

Катлер остолбенел.

– Нет, не все! А где Дарвин? Где благопристойность?

– И то и другое – здесь. У вас ведь не было возражений против дарвиновской теории происхождения видов путем естественного отбора, которую я только что изложил в полном объеме.

– Лжец! Вы даже не упомянули его имени.

– Мы обсуждаем законы движения, не упоминая сэра Исаака Ньютона. Научные законы не являются собственностью одного человека. Они существуют независимо от нас.

– Мистер Гринвуд, вам не удастся уклониться от своих ересей!

– Уверен, так бы и происходило, если бы я был еретиком. Вы – талантливый инквизитор. – Он рискнул бросить озорной взгляд в зал. – Но позвольте поинтересоваться, читал ли мой оппонент книгу мистера Дарвина?

– Не читал. И не буду.

– Разумеется, не будете, в ней более тысячи страниц.

– Мне нет нужды читать ее! – выкрикнул Катлер. Тэтчеру удалось успешно и элегантно довести его почти до белого каления. – Я читал отзыв о ней епископа Сэмюэля Уилберфорса[140], он у меня здесь, с собой… – Он стал лихорадочно перебирать кучу бумаг, лежавших на его трибуне, нашел журнал и направил его на Тэтчера, словно дуло пистолета: – Вот, в «Куортерли ревью»[141]!

– Я могу пояснить понятие естественного отбора, – продолжил Тэтчер, будто его оппонент вовсе и не выходил из себя, – с помощью примера из книги Дарвина. Волки настигают свою добычу благодаря проворству и хитрости. В каждом помете существует разнообразие, – постулат первый! – и многим волчатам свойственны леность и непонятливость. Как хорошо известно всем учителям и матерям, такие индивидуумы есть в каждом детском сообществе…

– Уилберфорс говорит, что взгляды Дарвина призваны неизбежно – я цитирую – со временем вытравить из всех голов большую часть божественных атрибутов!

– А теперь вспомним Жницу. В иные годы добыча для нашего подрастающего волчьего выводка бывает скудной и добывать ее становится трудно. Лишь самым шустрым отпрыскам удается убить достаточно кроликов, чтобы дожить до половозрелого возраста. Их медлительным братьям, увы, суждена гибель. Но у выживших прытких волчат, в свою очередь, в положенный срок родятся более сильные и ловкие щенки. Разнообразие сохранится, однако с течением времени более агрессивные и быстрые станут преобладать в биологическом виде, который мы называем волками.

От внезапного громкого стука в зале воцарилась мертвая тишина. Это деревянная рука Катлера шарахнула по трибуне. Когда эхо от удара смолкло, Тэтчер продолжил:

– Чем проворнее становится хищник, тем ловчее делается и его добыча. Выживают более длинноногие кролики, передавая потомству способность искусно спасаться от волков. – Катлер снова начал стучать по трибуне, но Тэтчер говорил, повысив голос и чувствуя, как его слова попадают в ритм, словно музыка, сообразующаяся с метрономом. – Или представьте такое. В снежной стране удача сопутствует не пестрым кроликам, а тем, у кого шубки белые, как у белого медведя: они помогают им прятаться от врагов. Заяц не сам решает стать белым. Белая шкурка дарована ему предыдущими поколениями, в которых побеждали светлые особи. Это называется адаптацией. И это могут быть внешние признаки, как цвет шкурки, а могут – особенности поведения. – Он перевел дыхание. – Например, выносливость. Благодарю вас. Я завершил изложение доводов.

Разбуженный внезапным переключением внимания аудитории, Лэндис дернул плечами, как марионетка, и вскинул руки.

– А сейчас мы сделаем короткий перерыв!

Это было неожиданно. Тэтчеру показалось, что они только-только начали. Но у Лэндиса хорошо работала интуиция, и он нутром почуял, что нужен перерыв. Зрители начали вставать с мест.

– Надеюсь, вы не уйдете далеко! – крикнул он, перекрывая шум. – Благопристойность призовет вас обратно, на второй раунд нашего форума.

Тэтчер наблюдал, как Лэндис радостно приветствует своих роскошно одетых покровителей, сидевших в первом ряду. Работа форума не могла возобновиться, пока капитан не пожал бы каждый дюйм женской плоти, видневшейся из-под рукавов. Миссис Лэндис отсутствовала: она не посещала лекции, поскольку, как утверждали, была слаба здоровьем. «Интересно, что говорят про мою жену?» – подумал Тэтчер. Роуз тоже в последнее время игнорировала лекции, предпочитая им общество Луизы Данвидди и Марвела, пегого аравийца. Он лишь надеялся, что этот союз принесет жене то положение, коего она жаждала. Аурэлия, разумеется, одобряла дружбу с процветающим стеклопроизводством семейства Данвидди. Они совершали верховые прогулки вместе: Луиза, ее франтоватый брат Леверетт, вдовый отец Орвилл и иногда Аурэлия – она верхом не ездила, но наблюдала за молодыми людьми вместе с бедным мистером Данвидди. «Бедный», как догадывался Тэтчер, относилось к богатому человеку, все еще расхаживавшему в последнем костюме, который выбрала для него покойная жена по модным журналам, уже лет пять как отправленным в мусорную корзину. Роуз и Аурэлия обсуждали мистера Данвидди так, словно он был куском мяса, нуждавшимся в приправах. Тэтчер знал, что имели в виду женщины, говоря об усовершенствовании мужчины. Он позволил себе представить новую жизнь: Аурэлия переехала в другой дом, выйдя наконец замуж за кого-нибудь, чье состояние соответствует ее запросам. Какой мир все бы обрели, особенно они с Роуз. Неудовлетворенные материнские амбиции тяжелее всего ложатся на плечи дочери.

Тэтчер обнаружил, что люди, роившиеся вокруг и обменивавшиеся приветствиями с соседями, его не замечают. Интересно, чего от него ждали? Что он будет пожимать руки аудитории Плам-Холла или останется на своем посту? Катлер непоколебимо стоял на часах возле своей трибуны, со злонамеренным видом перелистывая бумаги. Лэндис приблизился к Полли; Тэтчер наблюдал, как она опустила голову в маленькой шляпке, притворившись, будто, лавируя между стульями, внимательно смотрит под ноги, и ловко обошла его. Впечатляющий маневр. Направляясь к Тэтчеру, Полли в своей шуршащей юбке и тесном корсаже выглядела так женственно, что он взгрустнул об утрате ее бескорсетной юности. Мэри все еще сидела на месте, захваченная в плен приятельницей Фиби и неизбывным мистером Кэмпбеллом, обладавшим свойственным историкам даром не упускать в своих рассказах ни единой детали. Тэтчер не сводил взгляда с Мэри до тех пор, пока она не подняла голову и не ответила ему улыбкой, придавшей ему уверенности. Он достойно пронес их знамя через первое отделение. Мысль, что ему хотелось, чтобы Роуз увидела это, удивила его самого. Мысль странная, вероятно, ее можно было счесть нарушением своего рода перемирия между ними. Тэтчер заверил жену, что дебаты будут скучными, чтобы избавить ее от необходимости придумывать предлог, а себя – от риска подвергнуться еще одному унижению у нее на глазах.

Внезапно у него возникло ощущение, что он не выдержит больше ни минуты в этом зале, ему стало невыносимо дышать его разреженным воздухом. Бросив сочувственный взгляд на свою попавшую в западню подругу, Тэтчер сделал знак в сторону бокового выхода со сцены и направился туда. Полли догнала его, и они незаметно выскользнули из зала, словно пара кошек.

Выход вел на улицу. Холодный воздух ворвался в легкие.

– Го-о-осподи! – выкрикнул он.

Полли хихикнула:

– Можешь крикнуть «черт!» или «блин!». Я не скажу маме.

– Тогда – блин! – Они рассмеялись. Ледяной воздух покалывал легкие. – И черт!

– Тэтчер, ты держался молодцом! Все было точно, как ты предсказал: он даже не понял, что происходит, пока ты не накинул петлю ему на шею.

– Он еще не в петле. Нам предстоит второй раунд.

– Ты ему обломаешь рога. Уверена.

– Постараюсь изо всех сил. И тоже не скажу твоей маме, что ты наловчилась выражаться, как извозчик. Неужели этому теперь учат в школе Спринг-Роуд?

Полли гордо задрала подбородок и потопала ногами, чтобы согреть их.

– У нас же еще есть твои рисунки. Я оставила пюпитр и рисунки на своем стуле, всех этих твоих чудесных ископаемых! Тэтчер, они такие замечательные! Миссис Трит поразилась, увидев, как хорошо ты рисуешь. Кто-нибудь еще украдет их, чтобы повесить на стенку у себя в гостиной.

– Я бы не стал тревожиться по этому поводу, милая моя девочка. Миссис Трит никому их не отдаст. – Тэтчер улыбнулся, представив, как соседи домогаются его еретических животных для своих гостиных. Вера Полли в него была даром, прежде ему никогда не выпадавшим.

Тэтчер почувствовал, как кости его содрогаются от холода, подобно добыче в зубах терьера, и пожалел, что оставил шерстяное пальто в зале – он даже точно не помнил, где именно. Когда они приехали, Тэтчер ничего не видел вокруг от волнения, и все произошло так быстро. Полли тоже оставила накидку на стуле под присмотром Мэри. Бедная Мэри, ненавидевшая всяческие сборища, сегодня отважно решилась явиться сюда ради него. Как, должно быть, неуютно чувствует она себя в этом зале. Если мистер Кэмпбелл когда-нибудь и оставит ее в покое, то на нее сразу набросятся дамы из Ботанического общества. Мэри называла их своими «цветочными клещами».

– Нам надо возвращаться. Если я позволю тебе здесь замерзнуть, твоя мама сделает прелестную новую шубку из моей шкуры.

– Мне не холодно! – Щеки у Полли раскраснелись, как розы, но у нее было преимущество в виде шерстяных перчаток, шляпки и нескольких слоев юбок на кринолине.

– Ты лжешь. Но если это правда, то я завидую вашей женской «многослойности». Летом это, наверное, ужасно, зато полезно в январе.

– Точно! – Она дрожала мелкой дрожью – гораздо более изящной, чем обычная дрожь, отметил Тэтчер. С каждым днем Полли все больше становилась похожа на сестру. – Не предполагала, что буду радоваться тринадцати нижним юбкам.

– Пока тебе не пришлось жить зимой в доме, разваливающемся на части, – произнес Тэтчер. – Прости.

– Самое неприятное, что приходится спать в одной комнате с мамой. Она храпит.

– Мне очень жаль. Мы его починим.

– Я знаю, ты сможешь.

Он хотел поговорить с мистером Мартини о том, чтобы снести дом и построить новый, но разговор получился коротким, после того как подрядчик назвал примерную стоимость проекта – десять тысяч долларов. Тэтчер чувствовал, что глаза у него становятся клейкими, будто они примерзают к векам. Сквозь голые ветви деревьев он посмотрел в небо, усеянное звездами, и даже их мерцание показалось безжалостным. Тэтчер вспомнил итальянскую матрону и вдруг увидел в ее круглом лице и густых бровях свою бесподобную ученицу Джованну. Значит, это была миссис Персичетти, она наверняка надеялась поздороваться с ним во время антракта и услышать похвалу блистательной дочери скромного семейства. Любой нормальный родитель сделал бы это. Невзирая на свою робость.

Тэтчер подул на пальцы, испытав легкую зависть к людям с деревянными руками.

– Эта погода весьма коварная. Боюсь, как бы твоя сестра не примерзла к коню.

– Роуз примёурз, мёрзлая Роуз! Бедная мёрзлая Роуз – красный ноус! Роза с мороза!

– Господи, имей сочувствие! Я действительно беспокоюсь. Неблагоразумно с их стороны в такую погоду совершать столь дальние прогулки.

Полли прикусила губу и взглянула на Тэтчера так, словно ее ужалила пчела. Испытывая нежную симпатию к девочке, он играл с ней в тайный союз: они двое – против Роуз, однако для нее это не являлось игрой, теперь он понял это, но слишком поздно. Тэтчер встал на защиту врага и будет вынужден приглаживать маленькие перышки, вставшие дыбом.

– Я вовсе не сержусь. Знаю, ты любишь сестру. И мы оба не хотим, чтобы пострадал ее «ноус».

– Моя сестра не станет терпеть чего бы то ни было неприятного. Уверена, сейчас она преспокойненько и уютненько пьет шоколад с Луизой и дураком Левереттом в их коттедже.

– У них есть коттедж?

– На озере Юнион. Роуз не говорила? Наверное, побоялась, что ты станешь ревновать к старому мерину и его мешкам с деньгами.

– Мистер Данвидди может иметь столько денег, сколько хочет, почему я должен возражать?

Полли вздернула подбородок и ничего не ответила. Тэтчер подумал, не совершил ли он ошибку, познакомив жену с Луизой Данвидди, покончившей с танцами, как только она начала ездить верхом с Роуз. В любом случае танцами она занималась забавы ради, докладывала Роуз, чтобы позлить отца, который не одобрял работающих женщин. Его жена, до того как заболела, искала Луизе пару среди филадельфийских баронетов, но мистер Данвидди совершенно не представлял, как продолжить ее изыскания. «Аурэлия, разумеется, не могла не сунуть нос не в свое дело, несмотря на провал, который потерпела с собственной дочерью», – язвительно подумал Тэтчер.

Полли приняла зловеще-холодный вид, поступиться обидой она явно не была готова. Тэтчер беспокоился, что перерыв заканчивается и люди возвращаются на свои места. Катлер уже предвкушает победу за отсутствием ответчика. Тэтчеру нужно было идти в дом и забыть обо всем, во что он тут вляпался. Умение Полли задеть чье-то самолюбие было ему давно известно, но прежде оно не нацеливалось против него.

– Не будь дураком. У Данвидди есть карета.

– А лошади? Не могут же они оставить их там, на озере?

Полли издала короткий лающий смешок.

– У Данвидди есть слуги, чтобы выполнять все неприятные обязанности. Например, пригонять обратно лошадей в темноте.

Этот лающий смешок опечалил Тэтчера – он предвидел потерю Полли. Так же как мать и сестра, она с легкостью усвоила то, что для него было непостижимо: власть денег устраняет все заботы.

– Конечно, – усмехнулся он. – Я дурак.

Они стояли, наблюдая, как на морозе у них изо рта вырываются облачка пара. Он с чувством вины размышлял о Мэри, отданной на растерзание Кэмпбеллам и «цветочным клещам». Если сегодня он одержит победу, это будет и ее победа. Если провалится, она не станет думать о нем хуже и воспримет его боль как собственную. Насколько же в этом отношении Мэри была больше другом, чем женщиной. Во всяком случае, по сравнению с Роуз. Тэтчер не имел большого опыта общения с женщинами.

– Ты не должна сердиться, Полли, – произнес он. – Я просто не понимаю, почему Роуз согласилась на подобное приключение в такой день, как сегодня.

– Она хотела, чтобы это было именно сегодня, Тэтчер. Из-за твоего форума.

– Ей не было нужды придумывать оправдание. Я сказал ей, что она может не приходить.

Полли вдруг показалась вдвое старше своего возраста: она покачала головой, как это делают женщины, готовясь пронзить твое сердце, словно жизнь не оставила им выбора.

– Роуз не желала, чтобы они присутствовали здесь. Леверетт видел объявление в газете и собирался пойти, пока мама и Роуз не вывернулись наизнанку, стараясь предотвратить это из страха, что их бесценные Данвидди явятся и обнаружат, что ты на стороне непристойности. Именно Роуз предложила им всем вместе поехать на озеро.

К горлу Тэтчера подкатила тошнота. Неужели жена не сомневалась, что он будет представлять собой жалкое зрелище? Даже Полли, его сторонница, похоже, верила в это.

– Мне нужно возвращаться, – раздраженно сказал он.

Полли мгновенно снова превратилась в ребенка. Бровки сошлись на переносице.

– Но нам надо прорепетировать. Ты так хорошо выстоял в первом отделении, потому что помнил все, что мы тебе говорили.

Значит, прощен. Тэтчер протянул руку и дернул ее за шляпную ленту.

– Моя великолепная наставница, я все помню. И буду молодцом.

Катлер с пользой провел перерыв, определив новый плацдарм, на котором чувствовал себя уверенно.

– А как полярный заяц добрался до Арктики? Прежде чем он подвергся мнимой э-э-эволюции? – Он продефилировал от своей трибуны к трибуне Тэтчера, развернулся и зашагал обратно. Его единственная рука сжимала за спиной свою деревянную подругу. – Что, Ной проплыл на своем ковчеге к северным морям и высадил парочку черных зайцев на какой-то пустынной равнине, для которой они были плохо приспособлены?

По залу прокатился сдавленный смех, потом снова воцарилась тишина. Катлер был совершенно серьезен.

– Ничего подобного Ной не делал! – закричал он, хватая с трибуны Библию. – Я прочитаю вам стих из Книги Бытия, восемь, девятнадцать – двадцать один:

«…все звери, и [весь скот, и] все гады, и все птицы, все движущееся по земле, по родам своим, вышли из ковчега. И устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого и из всех птиц чистых и принес во всесожжение на жертвеннике. И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь [Бог] в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал».

Катлер многозначительно замолчал, и Тэтчер произнес:

– Позволите задать вопрос, сэр? О животных, сожженных на Божием алтаре?

Катлер изобразил удивление.

– Я вижу, мой оппонент не читает Библию. Что ж, естественно, в ней ведь так много страниц.

– Я читаю Библию и восхищаюсь ее способностью пробуждать пытливые умы. Например, Ной взял на ковчег только по одной паре каждого вида. Это так?

– По Божиему повелению – да. Это известно даже детям.

– А потом сжег некоторых из них на Божием алтаре. Я много лет задаюсь вопросом: как овдовевшие особи сумели, оставшись в одиночестве, размножаться?

– Ответ вы найдете здесь. Тут есть все ответы. – Катлер стал быстро перелистывать страницы, мышцы на его бритых щеках подергивались. – «…все движущееся, что живет, будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все»[142]. Даю вам все! Куда уж яснее!

– Мне совершенно ясно, что любому животному для размножения нужна пара.

– Ради всего святого, нельзя ли вести эту дискуссию без разнузданной непристойности?

Юбки в зале зашуршали; дамы опустили головы. Странное обвинение Катлера достигло цели.

– Можно, – отступил Тэтчер, смутившись. – Разумеется.

– По Божиему велению, – рука обрушилась на трибуну, дерево ударило о дерево, – нам не было предназначено жить среди живых созданий этого мира на равных. Этот мир принадлежит нам.

Кто-то начал медленно хлопать, аплодисменты подхватили в разных концах зала, все громче, словно гравий скатывался по крыше. Тэтчер старался сохранять спокойствие. Он был готов к этому. Полли потратила несколько недель, прочесывая для него Библию в поисках нелепых фактов. Она делала это по вечерам, чтобы Аурэлия видела, что дочь читает Писание при свече, подобно юной праведнице.

– Как известно, Ной прожил девятьсот лет. Это тоже правда?

– Так сказано в Бытии. Значит, правда. Да, прожил.

– А вот что предписывает Господь по части наказаний. Это из псалмов: «Блажен, кто вырвет младенцев из материнских рук и разобьет их головы о скалу»[143].

В зале воцарилась тишина.

– Профессор Катлер, вы повинуетесь слову Божию и в нашей школе? Не разбиваете ли вы головы нерадивым ученикам, следуя Библии? Наше новое здание имеет каменный фундамент. Уж не для этой ли цели? – Тэтчер поискал улыбки на лицах слушателей и не нашел ни одной. Миссис Персичетти выглядела испуганной.

– Мы не убиваем детей, сэр, как вы предположили. – Качая головой, Катлер принялся расхаживать по сцене взад-вперед. Аудитория наблюдала за ним. – Поросята! – наконец выпалил он, сопроводив восклицание шумным выдохом, который был слышен в зале. – Теперь я припоминаю процитированный вами стих. Он относится к молочным поросятам, приготовляемым к празднику. Во славу Господа.

На самом деле стих относился к мести, призываемой на головы вавилонян Всемогущим, и выражал безоговорочную поддержку детоубийцам, как выяснил Тэтчер благодаря Полли. Своих поросят Катлер просто взял с потолка. Но придумка принесла аудитории такое облегчение, что Тэтчер не стал возражать.

– Ну и мысль! Разбивать детям головы. – Катлер опять покачал головой. – Жаль, что дамам пришлось это услышать. Обещаю вам, мы, в вайнлендской старшей школе, будем пристально наблюдать за такими субъектами, как мой оппонент. Мы непримиримы по отношению к атеистам и дарвинистам.

Внезапно обстановка в зале накалилась. Несколько дам взялись за свои пальто и шубы, собираясь уходить.

– Дамы, уважаемые соседи, успокойтесь! – Это был Лэндис, выбравшийся из кресла и воздевший руку, словно баптист. Неудивительно. Скандалы являлись для капитана родной стихией, он был гением точного соблюдения баланса между запугиванием и потаканием, необходимыми ему для того, чтобы заставить публику кормиться у него с рук. Вот и сейчас под его благословляющей рукой все начали успокаиваться. – Вы боитесь мирского зла и черпаете силы в мирском благе, – проникновенно заворковал он. – Мы пришли сюда, чтобы отделить одно от другого. Верьте в нашу твердыню, ее защита возобладает. Позвольте же этому джентльмену высказаться до конца. – Лэндис не сел обратно в кресло, а остался стоять посреди сцены рядом с Катлером, словно часовой, охраняющий профессора.

– Благодарю вас, – произнес Катлер. – Я как раз собирался объяснить свою теорию распределения животных, чтобы опровергнуть историю про то, как Ной высадил черных зайцев на льдину…

– Прошу прощения, – попытался вставить Тэтчер, но без успеха.

– Мы знаем, что все животные покинули ковчег на горе Арарат на Ближнем Востоке. Современные ученые спрашивают, как медведи гризли и лоси, которых нет на Азиатском континенте, попали в Северную Америку? В Библии рассказывается о множестве опасностей, с какими столкнулись Божии избранники, особенно в водном царстве. Бог развел воды Красного моря. Он остановил течение реки Иордан, чтобы дать проход своим священнослужителям. Таков его метод, как видите. Бог решил, что на нашем континенте станут водиться лось и гризли, поэтому развел воды и пропустил их к дому. – Катлер так умело поклонился, что аудитория не могла не зааплодировать.

Лэндис присоединился к аплодисментам.

– Итак, что мы можем на это возразить? – спросил он.

Тэтчер с изумлением посмотрел на своих оппонентов.

– Вы предполагаете, что Бог откатил назад воды Атлантики, чтобы лоси и медведи могли пройти по сухому дну?

– Я не предполагаю, а утверждаю это.

– Зачем ограничиваться медведями? Млекопитающих, которые обитают только на нашем континенте, так много: бизоны, американские зайцы, койоты, ондатры, еноты. Не забудем о птицах, у нас водится луговой тетерев, он почти не летает. Ему пришлось бы идти пешком через коралловые рифы вместе с медведями и бизонами. Это был бы нескончаемый цирковой парад.

– Вероятно, так и было, – согласился Катлер. Лэндис кивнул, по-прежнему отказываясь сесть.

– Есть ли какие-нибудь письменные свидетельства тому в наших исторических источниках? – поинтересовался Тэтчер.

– Вряд ли.

– Как же могло случиться, что никто не заметил, как Атлантический океан сам собой откатился назад, чтобы дать дорогу карнавалу животных?

– Наверное, это случилось ночью.

Тэтчер бросил взгляд в зал и не заметил ни единой улыбки – только понимание. Тоном сочувствующего дядюшки он произнес:

– Мистер Катлер, ширина Атлантики между Европой и нашим континентом составляет почти четыре тысячи миль. Луговой тетерев в лучшем случае за день может преодолеть четыре. Если бы он вышел из Британии, например, в начале весны, на Кейп-Коде его можно было бы ждать на Святки, причем не следующего года, а через год. Весьма выносливая маленькая птичка.

– Безусловно.

– А как насчет насекомых? Они тоже участвовали в параде? О растениях я уже и не говорю. Тысячи видов не произрастают нигде, только тут. Как это могло случиться?

– Есть достоверные свидетельства того, что семена растений прилипали к шерсти млекопитающих и таким образом были перенесены сюда.

– Достоверные свидетельства, – повторил Тэтчер, наблюдая, как Лэндис вынимает из жилетного кармана массивные золотые часы, стоившие годовой зарплаты Тэтчера, и любовно поглаживает их. Ученые дебаты утомили его. Капитан предпочитал хлеб и зрелища. – Свидетельства! – снова сказал Тэтчер, достаточно громко, чтобы привлечь внимание Лэндиса; тот убрал часы в карман. – Вы ссылаетесь на некие доказательства этой весьма сомнительной теории, а ведь другое объяснение распространения животных лежит перед нами во всей своей идеальной простоте. Происхождение с модификацией…

– Простоте? – воскликнул Катлер.

– …объясняет, как одна-единственная природная сила, универсально применимая…

– Вы гордитесь тем, что являетесь простаком?

Тэтчер заставил себя сделать паузу.

– Блестящий акт воображения, профессор. Эти расступившиеся воды Атлантики. Ваше литературное образование сказывается в грандиозности рассказанной вами истории.

Катлер выглядел усталым.

– Благодарю.

– Поэт имеет право делать свое сочинение сколь угодно фантастичным. Но в науке мы ограничены причинно-следственными отношениями. Собираем факты и изучаем их. Для нас непозволительно использовать что бы то ни было за пределами фактических данных, чтобы предлагать объяснения. Если мы оказываемся перед лицом нескольких вероятных объяснений, то пользуемся правилом: простейшее из них является лучшим.

– Вот-вот, – обратился Катлер к Лэндису, – он продолжает защищать примитивные умы. – Зал испустил сдавленный шелест веселья, словно пар вырвался из-под крышки.

– Этот принцип сформулирован человеком, обладавшим умом, несравнимо превосходящим мой, – заметил Тэтчер, – и называется «бритва Оккама». Натурфилософы пользуются им уже сотни лет.

– Бритва! – усмехнулся Лэндис, поглаживая свои великолепные усы. Катлер, лишенный растительности на лице, промолчал.

Тэтчер воззвал к аудитории, надеясь найти в ней больше разума, чем в ближайшем окружении:

– Уильям Оккам был божиим человеком, францисканским монахом четырнадцатого века. Он утверждал, что сложное объяснение, если в нем есть дыры, через которые утекает вода, становится еще более сложным в попытках эти дыры залатать. Наименее замысловатое объяснение легче проверить и проще доказать. А в науке доказательство – превыше всего.

Катлер направил палец прямо в лицо Тэтчеру, он стоял так близко, что запах средства для укрепления волос ударил ему в ноздри.

– Невозможно доказать ничего из того, что уже свершилось. Расходящиеся воды, волчата, у которых чудодейственным образом удлинились лапы, – все это уже свершившиеся факты. Свидетелей нет. И на этом заканчивается ваша наука.

– Нет. – Тэтчер шагнул, не желая сдавать позиции. – Мы можем вести наблюдения за трансмутациями видов разными методами. Изучение ископаемых живых организмов называется палеонтологией. У меня есть рисунки, которые я могу показать аудитории. Сокровища древних времен.

– Нет, нет, нет! – энергично затряс головой Катлер.

Тэтчер незаметно послал сигнал Полли, но устремленный ему за плечо пристальный взгляд темных глаз Мэри чуть не выбил его из колеи. Он медленно обернулся, чтобы увидеть то, на что смотрела Мэри, – его оппонентом был не Катлер. Манипулятор этой шарады сделал марионетками их обоих. Тэтчеру следовало обращаться к королю этой площадки.

– Капитан Лэндис, могу я попросить свою ассистентку подняться на сцену с рисунками, которые помогут многое понять?

Лэндис вскинул вверх обе руки.

– Рисунки! Ну, пожалуйста, развлеките нас.

Катлер возражал, однако Полли уже направлялась к сцене с пюпитром и папкой акварельных рисунков, работа над которыми доставила Тэтчеру много удовольствия.

– Удивительные существа, которых я вам покажу, – это реальные животные, сохранившиеся в скалах; их нашли впечатанными в утесы, нависающие над побережьем на юге Англии…

Лэндис встал перед пюпитром, чтобы взглянуть на рисунки, загородив при этом обзор присутствующим.

– Их нашла девочка, Мэри Эннинг, не старше моей свояченицы.

Полли сделала книксен, сияя и не меньше, чем Лэндис, жаждая восхищения. Тэтчеру не хотелось отсылать ее обратно на место, чтобы не ранить самолюбие.

– Эта девочка любила гулять по берегу, собирая окаменелости… – Он сделал шаг по направлению к Лэндису в тщетной надежде заставить его отступить в сторону. – Ее хобби обернулось находкой реликтов, которые обратили на себя внимание ученых мужей. Вот здесь вы видите ихтиозавра – разновидность аллигатора с ластами вместо ног и глазницами, каждая величиной с эту сцену.

Тэтчер перевернул лист. Лэндис склонился над рисунком, а Катлер, поискав удобное место для обзора, встал наконец позади Тэтчера, нависая над его плечом.

– А это плезиозавр, гигантская длинношеяя черепаха. Сегодня этих животных уже не существует, однако их останки помогают нам увидеть развитие жизни на Земле в ином свете…

– Ложь! – перебил его Катлер так громко и с такого близкого расстояния, что Тэтчер чуть не подпрыгнул.

– Капитан Лэндис, позвольте…

Но капитан казался полностью поглощенным животным, изображенным на рисунке, и его схожестью с черепахой.

– Бог не делает ошибок! – крикнул Катлер. – Если бы он создал гигантскую длинношеюю черепаху, она до сих пор плавала бы в наших реках. Бог сказал: «И не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал». Так как же, спрошу я вас, быть со святым Божиим обетованием?

Тэтчер заметил, что все взгляды в зале обратились к Лэндису, умоляя разрешить затруднительное положение. Катлер чувствовал себя на коне, но Тэтчер видел, что Мэри правильно оценивает счет матча. Глупый король Вайнленда мог быть голым, однако его подданным это было безразлично: правду они примут лишь из рук Лэндиса – и ничьих других.

– Все, что сотворил Бог, совершенно, – продолжал трубить Катлер. – Он не передумывает и не вычеркивает своих созданий из списка. Или мы не верим, что Бог по-прежнему пребывает на Небесах?

Обернувшись лицом к залу, Лэндис сделал широкий заключительный жест, словно дирижер оркестра, а потом громко зааплодировал. И только тогда все последовали его примеру, закивали и закачали шляпами. Бог оставался в тверди своей небесной.

– Как я уже сказал, – проворчал Катлер, явно раздраженный тем, что у него украли роль громовержца, – создания, не существующие ныне, не существовали никогда.

– А может, существовали, – предположил Лэндис, – но перебрались в теплые южные моря.

У Катлера глаза чуть не выскочили из орбит, он снова возмутился.

– Сэр! Мудрые люди изучили эти так называемые окаменелости и заявили, что это мистификация. Озорная девочка собрала их из осколков камней с помощью своего отца ради славы и денег.

– Отец Мэри Эннинг умер, когда она была еще младенцем, – объяснил Тэтчер.

– Тогда с помощью матери! – взвизгнул Катлер, приходя в состояние, которое Тэтчер оценил как близкое к взрыву. – Какая разница, все они интриганы! Заставляют порядочных людей усомниться в том, что с колыбели дает нам утешение.

И снова Тэтчер заметил, что зал выжидательно смотрит на Лэндиса.

– Ни один добропорядочный человек не станет толкать людей к богохульным иллюзиям, – заявил капитан. – Этот ребенок, вероятно, был дьяволицей.

– Но именно Бог наделил нас любознательностью… – заметил Тэтчер, но Лэндис оборвал его. Чтобы загладить допущенный ляпсус, он произнес:

– Будет вам, мистер Гринвуд, давайте заканчивать. Дарвин опровергнут. Во всяком случае, профессор Катлер утверждает, что он списан со счетов, так что мы больше ничего не услышим о его бреднях.

– Уверен, мистер Дарвин и сейчас продолжает собирать данные, – возразил Тэтчер, однако ощущение у него было такое, будто вода накрыла его с головой. – Он активно поддерживает переписку с учеными по всему миру. Здесь, в зале, сидит… – Он спохватился – незачем тянуть Мэри за собой под воду. – В Бостоне живет один из самых уважаемых наших ученых, доктор Эйса Грей, он является последователем…

– Эйса Грей? Никогда не слышал, – усмехнулся Лэндис. – Я знаю всех важных людей. Если этот человек имел хотя бы какой-то вес, я бы, безусловно, знал его.

Чтобы успокоиться, Тэтчер посмотрел на Мэри и удивился, заметив в конце зала еще одно лицо, с бородой и весело блестевшими из-под нависающих век глазами. Как он сумел незаметно войти? Приходилось признать, что он действительно обладает способностью оставаться невидимым. Его дерзость впечатляла. Фельетоны Каррута, направленные против Лэндиса, в последнее время были беспощадны.

– Дарвин опровергнут! – величественно произнес Катлер – блоха, возомнившая себя хозяином собаки. – Разумные люди никогда не признают, что наша Вселенная отдана на милость слепого случая.

Тэтчер окинул взглядом зал: у многих людей лица были усталыми и потрепанными, как их одежда и, вероятно, терпение. Что мог он дать им такого, чего не мог дать Лэндис?

– Никому из нас не хочется быть отданным на волю случая, – обратился он к ним. – Но это и не так. Естественный отбор предсказуем, он не случаен. Присутствующим в зале фермерам хорошо знакомы процессы, мною описанные. Вспомните, как вы выбраковываете свое стадо, изымая из него слабых телят, чтобы добиться более сильного потомства.

– У нас в Вайнленде превосходные скотоводы! – вставил Лэндис.

– И они должны лопаться от гордости, – подсказал Катлер своему несмышленому опекуну, – потому что мой оппонент только что сравнил их с Богом.

– Нет, – возразил Тэтчер, – я сравнил их с волками. Волк не стремится к тому, чтобы создавать более быстрых косуль, однако постоянная выбраковка стада, какую он производит, со временем ведет к тому, что оно становится более быстрым. Он действует так же, как фермер. Моя мысль заключается в том, что формы, которые по ходу времени принимает жизнь, не случайны.

На лице Лэндиса запоздало отразилось понимание, точнее, его версия понимания.

– Теперь он утверждает, что Бог – волк! Дамы и господа, надеюсь, вы молитесь о душе мистера Гринвуда!

Тэтчер осторожно обратился непосредственно к Лэндису:

– Сэр, разве изменение форм жизни не может быть еще одним даром Господа нам? Адаптация – гораздо большее чудо, чем жесткий застой, поскольку она открывает путь к выживанию. Мы не меняем себя намеренно, никакой леопард не в силах изменить рисунок своих пятен. Каждый из нас от рождения имеет постоянные особенности внешности и характера. – Лэндис посмотрел на него с любопытством, и зал, фермеры и их жены, последовали его примеру. Тэтчер повернулся и продолжил, обращаясь теперь к ним, в первую очередь к матерям: – Изменения происходят лишь в потомстве, по мере того как время и неблагоприятные обстоятельства формируют его. Те, кому повезет, наследуют дар выживания.

Катлер разве что не прыгал с ноги на ногу, взбешенный тем, что его заткнули, и жаждущий вырвать свою победу.

– Эта теория возмущает каждого живого христианина. А где же всемогущая сила? Если вы хотите обучать нашу молодежь, зачем оспаривать чудо превращения головастика в лягушку?

– Может, потому, что оно происходит без необходимости коленопреклоненно вымаливать Божию помощь?

Некое подобие смеха со стороны Лэндиса заставило Катлера вскипеть от злости.

– Он насмехается над Создателем!

Тэтчер снова обратился непосредственно к Лэндису:

– Научные теории основываются только на физических причинах. Гравитация не просит Бога о помощи. Мы не отрицаем Бога, мы лишь предоставляем ему заботиться о других материях.

Катлер встал прямо перед ним, словно ребенок, соперничающий за внимание родителя.

– Сэр, он настаивает на том, что становление жизни – это медленный общий процесс! У нас есть наш ангельский хор[144], пока он старается доказать, что все мы произошли от склизкой… допотопной… рыбы! – Катлер выплевывал слова так, будто на язык ему попало нечто и впрямь скользкое, и это явно произвело впечатление на дам. – Если мы поверим ему, это приведет к анархии! Животное царство нуждается в человеке как своем властелине, так же как город нуждается в твердом руководстве, чтобы предотвратить его сползание к бесчинствующей вседозволенности.

Тэтчер снова увидел, как все взгляды в зале, словно повинуясь закону гравитации, потянулись к Лэндису. Эти бедные зависимые планетки искали надежной опоры в своей вселенной и были готовы увидеть ее в любой фикции, какую их хозяин вытащит из кармана.

– Дамы и господа, – медовым тоном произнес Лэндис, – вероятно, когда-то гигантские аллигаторы, о каких вам сегодня тут поведали, и бороздили наши внутренние водоемы. Я еще слышу отзвуки их сражений около наших берегов, кровавых, как я понимаю теперь, по зрелом размышлении, сражений. Но я обещаю вам, что вы не увидите ни одного из этих монстров в наших краях. Ни в реке Делавэр, ни в нашем озере Юнион. Можете спокойно спать в своих постелях. У вас нет никаких причин – никаких причин! – бояться подобных зверей.

Зал разразился бурными аплодисментами. Несколько мужчин встали, демонстрируя поддержку программе полного изгнания гигантских аллигаторов из нью-джерсийских водоемов. Одним из стоявших мужчин был Каррут, не скрывавший своего присутствия. Со своей позиции позади капитана Тэтчер точно определил момент, когда Лэндис заметил врага: его спина изогнулась, как хребет испуганного мангуста. Шут превратился в хищника.

– Зло, которого мы должны опасаться, – он притворно улыбнулся, – это не речной зверь. Зло ходит на двух ногах, наводняя наши города. Принося с собой беспорядки и алкоголь, транслируя вымышленные протесты против нашего порядка, завидуя богатствам, принадлежащим другим людям. Захватывая их! Выставляя себя впереди тех, кто прилежно следует законам! Кто-то называет это прогрессом. Кто-то старается представить нашу Библию волшебной сказкой. Но мы не позволим им этого! Мы сделаем город неприступным для врагов нашей милосердной власти. Мы будем действовать по велению сердца и захлопнем врата у них перед носом.

В зале царила тишина, как на кладбище. Маскировка была сброшена: не существовало больше веселого карнавального зазывалы, их король явил лик мстительного деспота. Тэтчер наблюдал за лицом Каррута на протяжении всей этой тирады, в продолжение которой Лэндис ввергал в ад дерзких редакторов и низкооплачиваемых каменщиков вместе с Тэтчером и Дарвином. Каррут казался совершенно невозмутимым. Даже довольным тем, что вывел Лэндиса из себя.

Свою бесстрастность его приятель преподносил как дар, как когда-то протягивал ему ту маленькую оловянную фляжку, и Тэтчер направил свою волю на то, чтобы впитать эту бесстрастность. Он изучал заполненный зал. Это сборище ветхозаветных философов и обреченных основоположников ничего для него не значило. Он был гибким, как прут, легким на подъем, безродным, бесприютным и до сих пор из любого несчастья выходил спасшимся. Тэтчер посмотрел на Каррута, «большой медведь» подмигнул ему. Лэндис, заметив это, проследил направление его взгляда. Его глаза полыхнули огнем.

Тэтчер выдержал его взгляд.

– Ученые, сэр, в отличие от других людей, не могут захлопывать врата. Мы вынуждены следовать за фактами туда, куда они нас ведут, даже если конечный пункт никому не нравится. Даже если окажется, что все, во что мы верили, было ошибкой. – Лэндис и Катлер буквально задохнулись от злобы. Какая польза от храбрости в такие времена, как эти? – Профессор Катлер, я знаю, что вы восхищаетесь сэром Томасом Брауном и его теологической интерпретацией Аристотелевой великой цепи бытия[145].

– Вселенная – это лестница, – произнес Катлер так, словно какой-то священный клапан открылся у него в глотке, – поднимающаяся постепенно от скал через нижние формы жизни к человеку и дальше – к ангелам.

– Совершенно верно, – дружелюбно отозвался Тэтчер. – Веками христиан вполне устраивала Scala Naturae. А она согласуется с теорией Дарвина, которая предназначает обезьяне место рядом с человеком. Зачем же теперь устраивать вокруг этого такой шум?

– Scala Naturae утверждает, что каждый вид знает свое место и не карабкается вверх. Пусть я стою рядом с самцом обезьяны, мистер Гринвуд, но я не позволю ему обладать стремлениями. Я не позволю ему носить мои брюки или спать с моей женой!

Лэндис спрятал свои клыки, хотя Тэтчеру уже никогда было не забыть об их существовании, и теперь делал вид, будто способ атаки, избранный Катлером, весьма забавен.

– Может, вы захотите, чтобы ваш обезьяний друг сначала побрился? Этой вашей знаменитой бритвой – как там она называется? Бритва Орфея?

Тэтчер опустил голову, чтобы его противники не увидели выражавшегося в нем отвращения. Истина останется невредимой, сколько бы ее здесь ни дубасили. Каррут будет ждать его снаружи, с поздравлениями. Они проводят Мэри и Полли домой, а потом найдут способ отпраздновать. Ему только хотелось, чтобы Мэри могла потешиться вместе с ними над великим трансатлантическим переходом гризли. Как было бы здорово, если бы его подруга была мужчиной и имела право носить брюки, не попирая Божией домашней гармонии, и поднять стакан виски за Просвещение без того, чтобы Небеса обрушились ей на голову.

– Имя, которое вы пытаетесь назвать, – сказал он, – мистер Оккам.

– Да! – радостно воскликнул голый король. – Чтобы выдать за человека, вам пришлось бы одеть вашего зверя и побрить. Бритвой вашего мистера Оккама.