Когда зажужжал ее телефон, Уилла лежала на полу, на матрасе, с Дасти, пытаясь убаюкать его. Он становился общительнее, но по-прежнему противился дневному сну с неистовством, казавшимся неправдоподобным для пятимесячного ребенка. Дасти мог уставать так, что его головка невольно клонилась на шейке-стебельке, но даже после дневного кормления отказывался засыпать, как любой другой нормальный младенец. Нахмурив лобик, он сосал бутылочку смеси до тех пор, пока в ней не оставалось ничего, кроме шипящего воздуха, после чего начинал выть от несправедливости жизни. Уилла пыталась скармливать ему еще одну бутылочку. Все старались что-то делать: качать его, носить по комнате на руках, даже оставлять одного, «чтобы выплакался», как советовали современные специалисты, но этот ребенок был способен кричать часами. Его старания постоянно бодрствовать, вероятно, являлись следствием страха потери. В его мире в тот момент, когда закрываешь глаза, мама может исчезнуть.

Только Тиг, с ее сверхъестественным терпением, удалось найти лекарство – физическое содействие на почти сверхчеловеческом уровне. Таким образом, дневным ритуалом стало лежать рядом с ним столько времени, сколько понадобится, круговыми движениями поглаживать ему животик и петь до тех пор, пока слова и мелодия не смешаются в бессмысленные успокаивающие ритмичные звуки. Тогда взгляд малыша постепенно уплывал к потолку, веки начинали медленно моргать и наконец опускались. Был как раз такой момент, когда на диванном подлокотнике зазвонил телефон Уиллы, на котором, к счастью, был выключен звук, однако дотянуться до него она не могла, поэтому не стала и пытаться. Вибрация телефона отключилась через тридцать секунд.

Уилла лежала, опершись подбородком на сложенные руки, притихшая, и любовалась пушистыми, как птичье перо, ресницами малыша, нежными ноздрями и по-младенчески втянутой нижней губой. Животик-дынька расслабился и растекся, плавно вздымаясь и опадая. Теперь младенцев принято укладывать спать на спинках: считается, что, лежа на животе, они подвергаются риску СВДС, если верить педиатрам. Для Уиллы пропаганда сна на спине была новостью: ее дети родились в десятилетие, когда врачи настойчиво рекомендовали всегда укладывать младенцев на животики, чтобы избежать СВДС. Категоричность этих догм Чеширского Кота казалась забавной, а может, и самонадеянной. Вероятно, никто не знал, почему крохотные жизни порой растворяются в воздухе, как дым, но все опекуны желают иметь оберег. А никаких «может быть» они слышать не желают.

Телефон снова зажужжал, и Уилла наблюдала за тем, как он дрожит наподобие большого прямоугольного жука, сползая постепенно к краю подлокотника. Даже Дикси заметила это со своего места, с недавних пор облюбованного ею в изножье матраса, и вопросительно посмотрела на хозяйку. Человеческие существа обычно реагируют на подобные подсказки. Настойчивость звонившего возбуждала любопытство Уиллы, но она продолжала лежать, зная, что если встать, то последует новый залп рева. Если удастся продлить сон мальчика, вечером они будут вознаграждены его спокойным настроением, и никакой телефонный звонок не стоил того, чтобы рисковать этой перспективой. Кроме того, Уилла не была обычным пользователем телефона, который от каждого звонка ждет каких-нибудь потенциально фантастических новостей. Ей для этого нужен был какой-то другой телефон.

Матрас на полу гостиной, зажатый между диваном и недействующим камином, служил теперь спальней для Уиллы и Яно, а диван – ночным столиком. Его жуткая обивка с рисунком «турецкий огурец», которую она всегда мечтала заменить, теперь была спрятана под навалом контейнеров для линз, непроверенных студенческих работ и тому подобного, так что одной проблемой стало меньше. Стороннему глазу их дом мог показаться временным убежищем потерпевших крушение, но Уилла не собиралась приглашать гостей. Новых друзей в Вайнленде она не завела, ограничившись электронной связью со старыми, главным образом для того, чтобы жаловаться на Вайнленд. Эта гостиная была попыткой нормализовать их нынешний хаос. В доме постоянно царил холод. Впервые с тех пор, как детям было лет по десять и они получали удовольствие от близости земли, все ночевали в спальных мешках. После того как из-за одной прорванной газовой трубы пришлось вообще перекрыть подачу газа, они извлекли из своего походного снаряжения еще и старую зеленую пропановую плиту, которой пользовались теперь в кухне. (При постоянном кислородном снабжении Ника, по словам мистера Петрофаччо, нужно было быть сумасшедшим, чтобы не понимать, что при утечке газа взрыв может произойти в любой момент.) Уилла приобрела гигантский электрообогреватель и установила его на первом этаже, понимая, что он выдоит все их будущее через платежи по кредитной карте и счета за электроэнергию, но не видя иного выхода. Он помогал поддерживать в доме температуру на несколько градусов выше предела, опасного как для водопроводной системы, так и для человеческой жизни. Иногда после ужина вся семья отправлялась в кофейню на углу, чтобы заправиться теплом перед долгой ночью. Натягивая на Дасти перед сном пижамку-комбинезон с носочками, Уилла всерьез мечтала, чтобы такие же производились и ее размера. Желая избавиться от ледяного ветра, проникавшего через дымоход, они натолкали в камин мусорных мешков, набитых листьями, опавшими с двух гигантских деревьев, росших во дворе.

Единственным красивым предметом мебели была у них старинная детская колыбель из древесины грецкого ореха: она взлелеяла и выпустила в мир и саму Уиллу, и других Ноксов – ее предшественников. Теперь колыбель стояла возле телевизора, но они редко пользовались ею, поскольку было неудобно убаюкивать Дасти, нависая над ней. Этот матрас на полу стал семейной кроватью – приспособление, диковинное для людей их круга, но общепринятое в других местах по всему миру, в странах, где семейные узы теснее, а экономика скуднее. Они с Яно стащили его сверху по лестнице, как только первый снег проник внутрь дома через трещины в стенах. Дикси виновато заползала на него и сворачивалась клубочком поближе к их спальным мешкам в поисках тепла – Дикси, которой никогда за всю ее долгую жизнь не разрешалось запрыгивать на кровать, но у которой теперь задние лапы были парализованы и имелись другие признаки того, что ей недолго оставалось жить на этом свете. Следующей была Тиг, та долго пыталась затыкать бреши в своей комнате носками, но сдалась, когда температура понизилась. Ночи она большей частью проводила у Хорхе, но иногда заканчивала здесь, прижавшись к Уилле своим бугристым хрупким позвоночником и обвив младенца тонкими руками. Первый раз проснувшись в этом пахучем сплетении собака-дочь-муж-младенец, Уилла лежала в темноте, чувствуя, как слезы текут у нее по щекам. Так близка с Тиг она не была с тех пор, как в пятом классе дочь получила сотрясение мозга, играя в софтбол, и целую неделю ее нельзя было оставлять по ночам без присмотра.

Семейную кровать делили, разумеется, не все. На каникулы Ника переместили с больничной койки, стоимость пребывания на которой якобы должна была покрыть программа «Медикэр», домой в «кадиллаке». Зика после месячного отсутствия ждали к Рождеству из Бостона, где он провел все это время, докладывая, что «Хорошие деньги» стартуют, чтобы куда-то там скоро добраться. В принципе Уилла радовалась за сына и перестала интересоваться его планами в отношении Дасти.

Трудно поверить, но телефон зазвонил снова. Теперь любопытство сгустилось в страх. Уилла скатилась с матраса и по ковру доползла до дивана, словно солдат под огнем.

– Уилла! Я никак не могу до вас дозвониться.

Крис Хок. Слава Богу, никто в семье не умер. Она перевернулась на спину и подождала, когда уймется сердцебиение.

– Я укладывала спать малыша, – прошептала она. – Давайте я перезвоню вам позднее? – Но тут ее осенила новая мысль: это ведь могла быть хорошая новость. А если это случилось? – Подождите. Это насчет Мэри, да? Это ее дом? Умоляю, скажите «да». – Молчание. Значит, не сбылось. – Ладно, – шепотом продолжила она, – ваша настойчивость, видимо, должна означать, что ничего у меня не получилось.

– Все не так просто. Вы не могли бы прийти?

– У меня на руках младенец и старик, оба нуждаются в уходе, так что – нет. Но разве все не очень просто? Если не «да», значит, «нет».

– Или нечто третье, чего вы не ожидали. Просто позвоните мне, когда сумеете, ладно?

Вообще-то сказать, что она вовсе не завела друзей в Вайнленде, было бы не совсем правдой. Кристофер Хок проявлял преданность ее делу, и с ним Уилла проводила больше времени, чем с кем бы то ни было из членов собственной семьи. Ей все еще не удавалось рассмешить его, но они обменялись кое-какими секретами и нашли общие интересы. Хок получил две магистерские степени, по лингвистике и истории, и специализировался в сленгах определенных исторических периодов. В процессе работы над своей диссертацией по викторианской обсценной лексике он стал профессиональным собирателем соответствующего вокабуляра, и Уилла находила фарисейское удовольствие в том, чтобы снабжать его некоторыми из самых вопиющих ругательств Ника. Однако Кристофер был не из тех, кого можно пригласить на ужин. Он придерживался специфической избирательности в еде, страдал от аллергии и, по его собственным словам, не имел никакой жизни за пределами Исторического общества. Уилла радовалась этой дружбе еще и потому, что та позволяла ей считать свою жизнь нормальной.

Она подождала минут пять, чтобы убедиться, что Дасти благополучно заснул, потом позвонила Кристоферу из кухни, понизив голос почти до шепота. Тон ее речи оказался заразительным, Крис тоже зашептал:

– Мне очень жаль, но ваш дом – не дом Мэри. В этом смысле информация вообще печальна: ее дома больше нет.

– Что значит – дома нет? Откуда вы это узнали? – Дикси поднялась с матраса, побрела в кухню, чтобы не терять хозяйку из виду, и, хрустнув костями, легла на пороге.

– Я обнаружил припрятанную стопку конвертов с адресом Мэри, которую ткнули отдельно от другой ее корреспонденции в какую-то ненужную папку. Кто это сделал, не знаю, вернее, знаю, но не могу сказать. Эта дама входит в наш совет директоров. Раз в неделю она тут волонтерствует, после чего две следующие недели я разгребаю то, что она наворотила.

– Крис, факты, пожалуйста.

– Хорошо. Все эти письма от Чарлза Валентайна Райли отправлены на адрес Восточная Сливовая улица, дом шестьсот сорок, между тысяча восемьсот семидесятым и семьдесят пятым годами. Нумерация домов с тех пор изменилась, но я уже давно нашел код, и теперь у нас есть старые и новые адреса разных общественных зданий, так что мы можем экстраполировать номера. В большинстве случаев нужно лишь отнять триста от номера блока, но в этой части города – только сто. Вы помните, кто такой Чарлз Райли?

– Знаток насекомых. Давайте вернемся к исчезновению дома Мэри. – Уилла смотрела через кухонное окно на прекрасный теплый день, какого она прежде не видела в декабре, и свободной рукой перекладывала тарелки в раковину, чтобы обуздать нетерпение. Разговаривать с Крисом означало блуждать в лабиринте ненужных подробностей. Может, все историки одержимы подробностями, но Уилла понимала, почему этот историк не имел друзей.

– Судя по адресу, дом Мэри находился рядом с вашим, на угловом участке.

– Вот где он был… И исчез. – Уилла уже выстроила в голове формулу своей жизни: в одном доме от «Аллилуйя!»

– Вероятно, он перестал существовать в середине или конце двадцатого века. По иронии судьбы первоначальный дом, который предполагался как временный, по-прежнему находится в глубине участка, но главный снесли, чтобы освободить место для уродливого сооружения, облицованного виниловым сайдингом.

– Да, знаю. – Уилла почувствовала потребность встать на защиту семьи Хорхе. Не они же своими руками разрушили дом Мэри. Она бросила завистливый взгляд на маленький, увитый плющом гараж, выдержавший испытание временем. Тиг и Хорхе постепенно разгребали его для чего-то, во что Уиллу не посвящали. – И вы обрывали мне телефон для того, чтобы сообщить эту плохую новость? Простите, что повторяюсь.

– История – это не хорошие и плохие новости, а одно большое разматывающееся повествование. Не бывает маленьких ролей, бывают маленькие актеры.

– И маленькие зарплаты. А я получила роль соседки Мэри Трит. Благодарю вас.

– Послушайте, в вашем доме тоже жила интересная личность.

– Неужели? Расскажите.

– Он был школьным учителем. Одним из первых учителей вайнлендской старшей школы. Жил в вашем доме в тот год, когда школа открылась и на ее открытие приезжал президент Грант.

– Как вы это выяснили?

– Из корреспонденции Мэри Трит. Имя этого человека упоминается в ее письмах к Райли. Она перечисляет его профессиональные достоинства, вероятно пытаясь помочь ему найти новую работу.

– Что значит «в ее письмах»? Вы же сказали, что у вас есть только письма к ней. Те, что находились у нее, когда она умерла.

– Я говорил вам, что пытаюсь отследить письма Мэри во всех собраниях, где они, по моему мнению, могли бы быть. В архиве Эйсы Грея в Гарварде, в дарвиновском архиве Британского музея. В Смитсоновском институте. Архивариусы в ответ на мои электронные письма переспрашивали: «Какая Мэри?» Она не была женой или любовницей какой-нибудь знаменитости, поэтому «проваливалась в щели». Наверное, увидев женское имя на конверте, они каталогизировали письмо как «личное», а не как «коллеги».

Уилла промолчала, вспомнив, что Яно сделал аналогичное предположение. Дикси начала издавать тоненькое подвывание, они уже знали, что его нельзя игнорировать. Ее мочевой пузырь теперь не выдерживал прогулки за пределы двора, и это в лучшем случае. Уилла выпустила собаку через кухонную дверь.

– Поэтому я постоянно просил их вернуться к папкам, содержавшим личные бумаги, и попытаться найти ее. И вскоре получил кое-что обнадеживающее из Национальной сельскохозяйственной библиотеки. Они прислали копии почти сотни писем, которые Мэри написала Чарлзу Валентайну Райли.

– Что?! – Уилла чуть не уронила тарелку. – Когда?

– Письма поступили во вторник, но руки у меня дошли до них лишь сегодня утром, после того как я отделался от мадам из совета директоров.

Целых три дня Крис сидел на золотой жиле писем Мэри Трит! Уилла понимала, что письма в полном распоряжении Криса, поэтому постаралась сдержать раздражение. Он был хозяином своей пыльной маленькой вселенной задолго до того, как объявилась Уилла. Она облекла свою просьбу в самую вежливую форму:

– Мне бы очень хотелось прочитать эти письма.

– Именно поэтому я вам и пытался дозвониться.

– Ясно.

– Так вот, не то чтобы я его искал специально, однако имя соседа-учителя всплывало то там, то тут. Полагаю, Мэри поддерживала важные отношения с этим человеком.

– Вот как? Вы имеете в виду… отношения? Ведь ее муж был нарциссом и изменщиком. Надеюсь, она где-нибудь припрятала игрушечного мальчика для души.

Крис усмехнулся. Уилла наблюдала в окно, как Дикси исполняет рутинную процедуру: сначала обходит могучий дуб, потом перемещается к березе и мочится под ней, после чего возвращается к дому. Всегда одно и то же, будто некий режиссер прописал это в ее экземпляре сценария.

– Простите, вы, наверное, считаете мое любопытство неуместным. – Она открыла дверь и впустила собаку обратно в дом.

– Я думаю, что вы позволяете чувствам влиять на восприятие истории.

– Мои чувства – это именно то, из-за чего мы все это затеяли. Я испытываю страстную привязанность к деньгам, которые спасли бы мой дом.

– Это другое. Это мотивация. Мотивация нашего тщательного исследования.

Уилла предприняла еще одну попытку.

– Прошу вас, расскажите мне больше об этом учителе. Можем ли мы раскрутить его как вайнлендского героя?

– Вообще-то скорее как антигероя. Он очутился в гуще крупного конфликта, и, вероятно, ему пришлось бежать из города. Мэри определенно была на его стороне.

– Что за конфликт?

– Из-за преподавания теории эволюции. У него возникли трения с директором, а потом и с отцами города. Им были недовольны и устроили дебаты, чтобы заткнуть ему глотку; дальше все развивалось отвратительно. Все это активно обсуждалось в «Письмах к редактору».

– Ого! Вы хотите сказать, это было нечто вроде обезьяньего процесса?[128]

– Да, но более разнузданно. Эта часть вам понравится, Уилла. В нашем городе произошло позорное убийство. И похоже, ваш герой оказался причастен.

– Что?!

– Я же говорил, вам понравится.

Понравится было вовсе не подходящим словом в ее ситуации. Из окна, между двумя большими деревьями, Уилла хорошо видела захламленное пространство, где не оставившая никаких следов Мэри Трит жила в доме, уже обретшем для нее вполне определенный образ: паучихи в вазах, птицы, свившие гнезда под карнизом; письменный стол в уютной гостиной, за которым все заносится на бумагу. Пусть это было не здесь, в доме Уиллы, но вон там, совсем близко. А теперь выясняется – вообще нигде. Уилла расстроилась, и не только из-за собственных утраченных перспектив.

А Крис настаивал, чтобы она перенесла свою привязанность на спорного статиста. Его дом простоял полтора века, и это уже кое-что. Притом что земля, совершенно очевидно, опасно уходила у него из-под ног.

– Значит, мой персонаж – наш персонаж, я хотела сказать – это сосед. Имя у него есть?

– Имя – прямо как в романе: Тэтчер Гринвуд.

Гигантский снеговик был сделан из мерцающих белых лампочек на каркасе из проволочной сетки, с крышками от мусорных ведер вместо пуговиц на куртке и оранжевым дорожным конусом вместо носа. Здесь же были фанерные сани, запряженные оленем, украшенным рождественскими огнями. На большом экране под задорным транспарантом «СОСУЩЕСТВОВАНИЕ» все диснеевские принцессы танцевали с «неправильными» кавалерами: Белоснежка в объятиях Аладдина, Русалочка – с Чудовищем. Инсталляция с манекенами изображала друга Ральфи[129] из «Рождественской истории», лижущего флагшток. Рождественские сцены (некоторые – экстравагантные, но большей частью – серьезные) были представлены в изобилии. Этот район все еще назывался Маленькой Италией, хотя теперь в нем жили рабочие семьи разного происхождения и ни одна из них не желала общаться с племенем верящих в непорочное зачатие[130]. Но в избыточном фестивале рождественских декораций объединились все. Уилла заметила, что даже голые ветви кленов и дубов были оплетены гирляндами огней, что предполагало вклад муниципальных властей в виде предоставления подъемных кранов.

В этот неправдоподобно теплый рождественский вечер привел их сюда Хорхе. Вся неделя была теплой не по сезону, такого климатического отклонения от нормы даже старожилы припомнить не могли, однако для домочадцев Уиллы радость потепления гасилась снегом, таявшим на дырявой крыше, и невозможностью проникнуться рождественским настроением в очках от солнца. Они устроили праздничный ужин в честь Христова рождения на столе для пикников у себя на заднем дворе, но закончили его слишком рано. Семье хотелось еще какого-нибудь рождественского развлечения, подходившего для ребенка, и бесплатного. Маленькая Италия в праздничной иллюминации была какой-никакой доступной возможностью, хотя Хорхе утверждал, что в Вайнленде это большое событие. Он собирался встретиться там со своими ребятами, как только стемнеет, потому что их дамы требовали посетить торжество. Тиг охотно согласилась, Зик счел предложение унылым, Уилла колебалась, а Ник и младенец были заложниками коллективной воли. Гордиев узел, как обычно, разрубил Яно своим «да какого хрена, гулять так гулять».

Хорхе оказался прав: здесь собрался весь Вайнленд. Соседние улицы перекрыли и отдали в распоряжение толп, слонявшихся в сумерках, обменивавшихся приветствиями с друзьями, толкавших перед собой детские коляски, переходивших от дома к дому и восхищавшихся подсвеченными инсталляциями. Была какая-то экзотика в том, чтобы после наступления темноты находиться среди сотен людей. Уилла не могла избавиться от ощущения, что попала в другую страну.

Хорхе догнал группу друзей, среди которых были и обе его сестры – очаровательная общительная Сондра, медсестра по уходу на дому, и застенчивая Лара, организовавшая домашний детский сад, где наряду со своими присматривала и за чужими детьми. Уилла с обычным уколом зависти заметила, что стоило Тиг оказаться в компании друзей, как вид у нее сделался более счастливым, чем дома, среди родственников. После того как родилась эта дикарка, Уилла тысячу раз спрашивала маму, может ли быть плохая совместимость на химическом уровне у матери с собственным ребенком? Годами она осторожно подкладывала письма, полные любви, в психологический «почтовый ящик» Тиг, но девочке, похоже, хотелось находить в нем птичье пение и ведро с лягушками.

– «Хейсборн»[131], – прочитал Яно. – Что это?

Уилла всмотрелась в тянувшееся через весь двор слово, составленное из гигантских картонных букв, утыканных лампочками.

– Может, это название того футбольного трофея?

– Нет, моро. Трофей называется «Хейсман»[132].

Таинственное слово осеняло палисадник, уставленный подсвеченными снеговиками, эльфами, волхвами, пастухами и реалистичной куклой младенца Иисуса, лежавшего в колыбели на настоящей соломе. Несмотря на сомнительное присутствие эльфов и снеговиков в Святом семействе, надпись на табличке гласила, что этот двор завоевал приз «За лучшее воплощение религиозной темы». Местная рождественско-световая феерия, оказывается, была состязательным мероприятием. Им уже попадались «Лучшая юмористическая композиция» и «Самая креативная композиция».

Яно шел впереди с Зиком, толкавшим инвалидное кресло Ника. Старик игнорировал народное гуляние, отец и сын обсуждали какую-то расплывчатую тему международной торговли. Уилла задержалась, чтобы получше приспособить «четвертое поколение» в слинге.

– Что нам делать с этим спутанным клубком? – спросила она его, расчесывая пальцами кудри, которые становились буйными, как у Тиг в его возрасте. Уилла попыталась поудобнее пристроить вес Дасти в слинге – безо всякого успеха. Зик отверг коляску, заявив, что две причудливые колесницы – это нечто вроде парада, однако не предложил понести сына, который официально уже перерос слинговый способ ношения.

Вскоре Уилла оказалась немного позади Тиг и ее друзей, исподтишка наблюдая за ними, словно одинокий соглядатай. «Ребята» Хорхе щеголяли бритыми головами и майками без рукавов; это уж чересчур, подумала Уилла: было не настолько тепло. Но молодой мужской двигатель работает на высокооктановом топливе. Красивые мускулы у них на плечах украшали замысловатые татуировки. У Хорхе на руке была чернильная повязка из колючей проволоки, при виде которой Уилле всегда приходила мысль о самонаказании, но сейчас, в темноте, утратившие четкость, все их маркировки напоминали некий древний тайный язык. Клинопись. Девушки были в тесных джинсах, золотых браслетах и непрактичных туфлях. Уилла ощутила прилив симпатии к Хорхе, выбравшему ее колючую миниатюрную дочь, несмотря на явные преимущества, которые имели перед ней широкобедрые подруги его друзей, с каскадами волос, как у героинь телесериалов. Если Хорхе понес некие социальные издержки, то теперь выглядел совершенно довольным, на ходу тесно прижимая к себе Тиг одной рукой. Похоже, они забыли о размолвке, не дававшей Тиг спать в последние дни. Причина была известна Уилле лишь в общих чертах: Хосе Луис сбежал из города, оставив Хорхе отдуваться одного, и Тиг считала это бесчестным поступком. Но Хорхе отказывался осуждать брата. Уилла никогда не видела такой семьи, как у них: большая ватага преданных друг другу детей, лишенных родителей и держащихся вместе.

Неожиданно один из парней повернулся к Тиг и, обхватив за талию, поднял ее, напугав Уиллу. Но это оказалось игрой: они начали перебрасывать Тиг из рук в руки, как маленькую сестренку, а девушки бранили их, размахивая руками с накрашенными ногтями. Все смеялись, особенно Тиг. В конце концов она приземлилась на плечи Хорхе и осталась там, будто поехала верхом, поскольку все продолжали двигаться.

– Это ненормально. – Зик, поравнявшийся с Уиллой как раз в этот момент, выразил неодобрение по поводу подобного обращения с его сестрой. Она подождала, не взглянет ли он на своего сына, прильнувшего к ее груди. Нет.

– Папа всегда носил Тиг на закорках в такой толпе, как сейчас. Так она могла увидеть больше, чем чьи-то пряжки на ремнях. Помнишь?

– Я помню детство, да. Но, насколько я знаю, оно закончилось.

– Разумеется.

Люди вроде Уиллы и Зика не переставали удивляться, если другие этого не понимали. Она помнила, как спорила с Яно, когда дочь училась еще в средней школе, о том, что пора прекращать таскать ее на закорках, и настаивала, что не следует делать ей поблажек из-за малого роста. Теперь Уилла сознавала, что была тогда слишком сурова. Взрослая или нет, в такой толпе Тиг с земли ничего не увидела бы. А сейчас, сидя на плечах Хорхе, она, милая воительница, испытывала восторг.

– Ты оставил Ника возле баков для утилизации отходов? – спросила она.

Зик рассмеялся.

– Вероятно, он считает, что утилизация отходов – заговор коммунистов.

Уилла улыбнулась. Возможно, так и было.

– С ним папа. У них технические трудности.

– Ой-ой. Может, нам к ним пойти?

– Нет, не думаю, что это срочно. Во всяком случае, потянуло всего на три ругательства, а не на пять.

– Мой пенис цветет и вокруг него вьются пчелы?

– Точно.

Женщина с маленьким ребенком на руках обернулась и посмотрела на Уиллу.

– Простите. Я случайно произнесла это по-английски.

Молодая мать отошла от них подальше, углубившись в толпу, которая собралась перед домом, излучавшим ослепительное сияние. Отсюда, издалека, Уилла не могла разглядеть деталей – лишь яркий блеск. Толпа буквально обтекала их.

– Ты бы пообщался с молодежью, там веселее. Уверена, что симпатичные сестры Хорхе с удовольствием поиграли бы с тобой в кошки-мышки.

Зик пожал плечами, явно не горя желанием оказаться в их компании.

– У тебя все хорошо, милый? Тяжело, наверное, тебе посреди праздничной суеты. У нас не было времени поговорить. Я хотела бы обсудить с тобой кое-какие решения, касающиеся Дасти.

– Совсем забыл сказать. Я привез бланк нотариального документа. Он называется добровольным соглашением об опеке над ребенком. Там все просто, нам нужно лишь заполнить его и подписать в присутствии нотариуса.

– Значит, ты выбрал такой путь? Я вовсе не хотела давить на тебя.

– Ты и не давила.

– Хорошо. – Под «решениями» Уилла имела в виду схему прививок и введение в рацион твердой пищи. У нее слегка закружилась голова. Об опеке…

– По-моему, ты не обратил особого внимания на наше бытовое устройство вчера, когда приехал?

На самом деле Зик был шокирован видом цыганского табора, какой имела гостиная. И огорчился, найдя одежду и книги, которые оставил наверху, в непригодной теперь для жизни комнате, сильно поврежденными водой. Уилла убивалась из-за того, что просмотрела этот участок сражения на фоне более обширного театра их стихийного бедствия. Из-за нее пропал фрагмент его жизни, запечатленный в написанных на «отлично» школьных сочинениях, сертификатах о прохождении разных курсов и ежегодных аттестатах успеваемости. Несколько часов Зик ходил с поджатыми губами, но потом смирился, не без горечи заметив Уилле, что это не ее вина.

Сейчас он лишь пожал плечами.

– Ну, вам же не грозит визит дамы из органов опеки.

– Да, это большое облегчение, – произнесла Уилла, пытаясь принять шутливый тон, но чувствуя себя подавленной.

– По крайней мере, у вас есть свой дом. Вы – семья.

– Рада, что ты так думаешь.

– Я хочу сказать, что я, конечно, не забывал о Дасти, мам. Поговорил с приятельницей, она профессионально занимается подобными проблемами. Она объяснила, что в любом случае это вопрос бумажной волокиты, но тот документ, что я привез, более многовариантный, чем медицинская доверенность. Он даст тебе большую свободу маневра.

Уилла хотела поинтересоваться, была ли их конкретная ситуация заурядной, но, в конце концов, он ведь посоветовался с юристом. Кто еще назвал бы документ многовариантным?

– Нам не надо торопиться, – заметила она. – Терапевт будет возражать против поспешного принятия важных решений, когда речь идет о восстановлении после травмы. – Сама Уилла находилась не в том состоянии, чтобы принимать решения такого порядка. Но Зик не желал, чтобы ее тревоги наслаивались на его собственные.

– Это не такое уж серьезное решение. Просто формализация того, что мы уже делаем.

– Ты всегда будешь оставаться его отцом. Это неизменно.

– Разумеется. Просто я намерен все делать правильно. Когда приду в себя, так и буду действовать.

– Я знаю, милый. Ты – мой сын, который все делает правильно, и всегда им будешь. А пока я просто хочу, чтобы ты обрел покой. Тебе это удается?

– Я не сижу дома, встречаюсь с людьми. И что касается бизнеса, то мы действительно близки к заключению нескольких по-настоящему многообещающих контрактов.

– Прости, я хотела услышать не о портфелях ценных бумаг, я спрашивала о твоем душевном состоянии. Что ты делаешь для того, чтобы нормально себя чувствовать?

– Чтобы нормально себя чувствовать, я стараюсь припасть к земле. Таков уж я, мама. Портфели ценных бумаг позволяют мне ощущать себя более значительной личностью.

– Что это означает – припасть к земле?

– Это значит делать что-то на своем поле. Найти место, где я буду чувствовать себя успешным. Порой для этого следует сначала сделать шаг назад. Я пытаюсь снова занять место там, где находился до того, как все это случилось.

До Хелин. А следовательно, и до Дасти. Бывают штормы, от которых нет убежища.

– Ну, хватит мамочкиных разговоров, – улыбнулась она. – Иди присмотри за сестрой. Пусть она познакомит тебя с друзьями. А я дождусь папу с Ником.

Сын замялся на минуту, потом сверкнул той самой улыбкой, которая безотказно вербовала людей в «команду Зика», и растворился в толпе. Интересно, подумала Уилла, значит ли «не сидеть дома и встречаться с людьми», что он начинает заново перезагружать свою жизнь в Бостоне? Раньше он никогда более полугода не оставался без девушки. Разумеется, Уилла желала ему новой встречи, но не сейчас. Она смотрела, как сын прокладывает путь через толпу к компании Хорхе, ориентируясь на Тиг, как на верх корабельной мачты.

Толпа поредела, позволив наконец Уилле заглянуть в ярко сияющий двор с высокими треугольниками, изображавшими вечнозеленые деревья, сверкающие тысячами огней, не просто несколько деревьев, а целый лес. Эффект был слепящим. Она нашла табличку: «Фаворит АСЭ». Эта аббревиатура была ей известна: компания «Атлантик-Сити Электрик». Она мысленно посмеялась над шуткой[133], стараясь не задумываться о своих счетах от этой самой АСЭ, скорее всего просроченных. Ее удивляло, что Тиг получала удовольствие от всего этого дармового сжигания электричества в округе, которая не могла похвастать избыточным освещением. Впрочем, наверное, она и осуждает его прямо сейчас с высоты своей импровизированной трибуны. Уилла наблюдала за компанией дочери среди темных человеческих фигур, подсвеченных электричеством компании «Атлантик-Сити». Зик присоединился к ней и, судя по всему, сразу нашел со всеми общий язык. Он явно немного отступил от своего уныния и сделал шажок навстречу привычной непринужденной общительности. Этот личностный ген он унаследовал от Яно. А может, и у отца, и у сына это свойство было следствием того, что оба уродились такими красавцами. Красивые люди любят утверждать, будто внешность не имеет значения, однако сорят этой валютой вокруг себя, словно начинающие грабители банков.

Дасти захныкал, и Уилла погладила его по спинке, сожалея, что уныние и цинизм, похоже, распространяются от нее на окружающих, точно вирус. Любая нормальная женщина чувствовала бы себя счастливой и благословенной, имея таких привлекательных мужа и сына. Но счастье и благословение этой зимой были в дефиците у Уиллы, искавшей что-нибудь, что вытащило бы ее из омута тоски и страха. Какое-то время она надеялась, что это будет Мэри Трит, до которой Уилла почти дотянулась. После обрушившегося на нее удара она начала с нетерпением ждать Рождества, когда соберутся вместе те, кого она любила. И день прошел неплохо. Для греков Рождество – это церковь и еда, и если поколению Яно недоставало набожности, то оно восполняло ее кухонными радостями. Вчетвером они провели около плиты целый день: запекали в духовке баранью ногу, готовили папутсаки из баклажанов, суп авголемоно и пекли диплес. Облачившись в фартуки, они наперебой вспоминали рождественские угощения, приготовленные на многих кухнях их семьи. Год академического отпуска на Кипре, где они от души наелись осьминогов. Квартиру, которую они снимали, учась в аспирантуре, где посуду приходилось мыть в душе, чего Зик и Тиг помнить, скорее всего, не могли, но клялись, что помнят. Цельные бараньи ноги, вращавшиеся на вертеле в то Рождество, когда они вернулись в Феникс. И лимонный пирог тети Афины. Эти воспоминания должны были бы сделать Уиллу счастливой. И почти сделали. Но теперь грязные тарелки лежали в раковине.

Компания Хорхе, удаляясь от электрического леса, направлялась к темному центру перекрестка, ближе к Уилле. Она наблюдала, как Тиг со своей высокой позиции театрально колотит Зика кулаком по голове, словно молотом для забивания свай, а тот подыгрывает ей, опускаясь с каждым ударом все ниже, но вдруг подскакивает, сгребает ее с плеч Хорхе и несколько секунд держит в воздухе, визжащую и извивающуюся. Перед глазами Уиллы замелькали их школьные годы. Сын рано вырос, что способствовало его спортивным достижениям в старшей школе, успеху у девочек и, возможно, многому из того, что последовало дальше. Одной Тиг удавалось противостоять его чарам. Когда он поставил ее на землю, она мгновенно включилась в их постоянный спор, достаточно громкий, чтобы Уилла могла расслышать ее переходы с языка на язык: cabrío[134] и pendejo[135] легко чередовались с «суперкруто для Одного процента». Уилла решила пойти поискать Яно с Ником.

Она нашла их в нескольких кварталах позади безуспешно пытающимися заменить баллон на портативной кислородной системе. Яно просиял.

– Уилла! Слава Богу! Мы спасены.

Уилла встревожилась, увидев стрелку на нуле. Она засунула запасной баллон в сетку на спинке кресла на всякий случай, не ожидая, что он понадобится. Но Ник был на портативной системе на протяжении всего рождественского ужина во дворе, и теперь кислород заканчивался. Похоже, нынешний вечер будет стоить им двух баллонов – самый большой расход за эти праздники. Руки у нее дрожали, когда она откручивала клапаны, чтобы поменять баллон. Что же это за мир, в котором больного в критическом состоянии отдают на руки дилетантам, нащупывающим путь в потемках?

– Я так испугался, – признался Яно. – Он пытался мне сказать, как это делается, но я ничего не мог прочитать на этих индикаторах, там мелкий шрифт. Боялся вообще отключить его.

– Ты не виноват. Я должна была раньше об этом подумать.

– Па, как тебе такое? Я чуть не убил тебя, но теперь ты выживешь.

Сердце Уиллы колотилось, главным образом из-за Яно, который был в нескольких секундах от того, чтобы увидеть, как его отец задыхается в дурацком свете рождественской иллюминации. Этой прекрасной жизнерадостной душе был бы нанесен страшный урон. Ника, казалось, абсолютно не взволновало то, что он находился на волосок от смерти. Сердитый, с укрытыми пледом изуродованными ногами, он молча смотрел вдаль, на темную улицу, избегая взгляда Уиллы. С тех пор как его привезли из клиники, он почти ни с кем не разговаривал. Они могли бы радоваться отсрочке, но молчание Ника было таким же жутковато аномальным, как эта теплая декабрьская погода. Без обычного буйства Ник был пустой оболочкой.

– Что с тобой, моро? Успокойся. Мы бы выкрутились.

– У вас не было бы другого выхода, – солгала она.

Яно всмотрелся в ее лицо.

– Хочешь, я возьму Дасти?

Она покачала головой, предостерегающе крепко сжав губы: слова могли выпустить на волю неудержимый поток эмоций, которые она подавляла много часов. Очень трудно было бродить среди рождественских огней, сдерживая рыдания. Веселость была бы притворной. Помогая Яно толкать коляску Ника по неровному асфальту, Уилла попыталась восстановить момент теплоты, которую испытала, когда они только явились сюда, – ощущение, будто она перенеслась в некое экзотическое время и место, где люди гуляют по ночам вместе, получая удовольствие от общения с соседями. Но толпа редела. И от Яно не поступало паса к притворному веселью.

– Сегодня Рождество, а ты целый день грустишь.

– Нет. Это был хороший день.

– Не морочь мне голову, моро. Ты грустишь уже много лет.

– Это не совсем то, – сказала она, смеясь, но тут из глаз и носа у нее потекло, как из крана, а носовых платков не было. Уилла носила такие вещи вместе с ключами от машины и бумажником в карманах пальто, но в этот теплый вечер пальто оставила дома. А использовать карманы старого морского бушлата в качестве сумки можно было разве что для похода в ближайший магазин или прогулки с собакой. Уилла еле сдержала в горле рвавшийся наружу звук.

– Moraki mou, что мне с тобой делать? – Яно притянул ее голову к своему плечу, от чего идти стало неудобно, однако они не останавливались.

– Обменяй меня на кого-нибудь другого.

В своей странной позе они двигались вперед среди расходившейся толпы, как бы на гребне отливной волны. Уилла заметила Тиг и Зика. Яно помахал им рукой.

– А где все ваши друзья? – спросил он.

– Они нас бросили, – усмехнулся Зик. – Им с нами скучно.

– Не хотят, чтобы их видели в обществе цепного пса инвестиционного фонда.

– Прошу прощения за то, что помогаю нашей экономике. Похоже, твоим друзьям работа не нужна.

– Ну да, конечно, это же твои богатенькие буратины создают рабочие места в Вайнленде.

– Хватит! – попросил Яно.

– Они что, тратят свои миллионы на то, чтобы создавать рабочие места?

– Здесь? Нет. Просто производится много товаров, которые человек может купить.

Яно остановился так резко, что его молчаливый груз в инвалидном кресле бросило вперед.

– Прекратите, вы оба! У вашей матери из-за вас случится нервный срыв.

– Ничего подобного, – возразила Уилла.

– Ладно, неважно. Мы обожаем смотреть, как наши дети рвут друг друга на куски.

– А правда, куда подевались ваши друзья? – поинтересовалась Уилла.

– Они решили покататься на машине. Но мы предпочли остаться с нашей милой дорогой семьей. – Тиг внимательно всмотрелась в лицо матери. – Мы действительно довели тебя до нервного срыва?

– Нет! Со мной все в порядке.

– В нашем столетии это называется депрессией, – заметил Зик.

– Не беспокойтесь за меня, – произнесла Уилла тоном, который даже ей самой показался жалобным.

– Но у нас было такое чудесное Рождество! – не сдавалась Тиг с жаром двенадцатилетней девочки.

– Да, милая. Наверное, это просто… не совсем то, что я нафантазировала для нас на данный момент жизни.

– Ваша мама скучает по Виргинии.

– Нет! – Уилла с удивлением посмотрела на Яно. – Я никогда не имела ничего против переездов. Просто думала, что в конце концов мы где-нибудь осядем. В доме с… понимаете?..

– С крышей и стенами? – шутливо закончил за нее Зик, но Уилла почувствовала себя уязвленной. Еще полчаса назад сына этот дом устраивал.

– Я полагала, – продолжила она, – что мы успокоимся и обоснуемся с относительным комфортом. А вы оба станете нас навещать. С внуками. Приезжать из тех мест, где у вас будут собственные дома и работа.

– Ага, – подхватила Тиг. – Мама принимает визитера из призрачного прошлого капиталистических фантазий.

– Не думаю, что я прошу слишком многого, – заявила Уилла.

– Никто не думает, что просит слишком многого, – усмехнулась дочь.

– Тогда зачем мы бродим здесь, в этом мире иллюзий? Это же пародия. Масса бедных людей притворяется, будто у них достаточно денег, чтобы выбрасывать их на разудалый, черт его побери, праздник, потребляющий кучу электричества. Почему все притворяются?

– Хороший вопрос, мама.

Уилла решила, что материнских чувств с нее достаточно на сегодня, если не до конца назначенных ей лет. Они сделали полный круг и снова приблизились к двору «Хейсборн». Кукла в яслях была настолько реалистичной копией младенца, что, увидев ее впервые, Уилла на мгновение поверила, будто это живой ребенок, и встревожилась. Теперь, разглядев ее, она заметила, что кукла прикована наручниками к своей деревянной кровати. «Чтобы» не украли – подумала она. Подобный реализм имеет свою цену.

– Хочу только сказать, – вставил Зик, – что я не из тех, кто паркует задницу в родительском доме.

– Хочу только сказать, – подхватила Тиг, – что я не из тех, кто бросает своего ребенка.

– Тиг, это нечестно! – воскликнула Уилла.

Дочь проигнорировала ее.

– Ты мне так ни разу и не ответил. Куда они идут? Все эти сказочные «ответственные» деньги, которые ты инвестируешь?

– Они расходятся по всему миру. На микрозаймы, помогающие людям поднимать бизнес, и разное другое. С каждой транзакции маленький кусочек получают Зик, Майк и Джейк. – Глядя на его сдержанный «танец скромной победы», Уилла поняла, как именно сын «припадает к земле».

– Три мушкетера насилуют планету. Вперед, ребята!

– Расти или умереть – таков закон экономики. Его не обойти. Это вроде дарвиновского закона выживания наиболее приспособленного.

– Если не считать того, что твой закон придуманный, а законы природы – нет. Чего ты не можешь обойти, так это того, что расти дальше некуда.

– Помните, – произнес Яно, – когда вы были маленькими, однажды я остановил машину и высадил вас на траву на обочине?

Уилла взяла мужа под руку и осторожно повернула его спиной к детям.

– Напомни мне, почему мы тогда не уехали и не оставили их там, на обочине?

Яно только сейчас заметил выглядевшую как живая куклу в рождественской композиции.

– Господи, ты только посмотри! Нам бы купить парочку таких.

– Похоже, в нулевом году нашей эры, – пробормотала Уилла, – вифлеемские педиатры так же, как сегодняшние, рекомендовали укладывать младенцев на спинку.

Яно кивнул.

– Представляешь, как выглядели бы все эти ясли, если бы младенцы лежали в них вверх попами?

Спор между их отпрысками достиг того уровня децибелов, который начал привлекать внимание.

– Значит, выживает любой, кому удается вырвать кусок из чужого рта. Классный прикол подлого старого мира. Крайне неблагоприятный для карликов. Ты этого хочешь?

– Хочешь, хочешь, хочешь! – закричала Тиг. – Это единственное условие в твоем уравнении. Поэтому тебе приходится лизать яйца Уоллстритского быка.

Плечи Ника поднялись от булькающего смешка – первый признак жизни за последние часы.

– Он родился! – воскликнула Уилла. Ее вдруг осенило, как часто бывает, когда разгадка возникает неожиданно, после того как все уже и думать о ней забыли: «Хейсборн» – это «Хи из борн», составленное без пробелов. Буквы были слишком большие, с пробелами между словами они бы не поместились от одного конца двора до другого.

– Что еще за черт? – усмехнулся Зик. – Ма решила призвать на помощь Иисуса?

– Ничего подобного, поверь.

Вскоре все затихли. Тиг внимательно посмотрела на мать.

– Ты увидела вторжение инопланетян? – спросила она. – Так это дальше, в следующем квартале.

– Наверное, я пропустила вторжение инопланетян.

Уилле почудилось, будто она заметила сочувствие во взгляде дочери, но Тиг напугала ее, схватив за руку.

– Идем! Это моя любимая композиция, ты должна увидеть ее, прежде чем мы сбежим отсюда.

Тиг казалась такой юной – маленькая девочка, которая тащит маму к чему-то, чем хочет с ней поделиться. Она не отпускала руку Уиллы, пока они не остановились перед инсталляцией: маленькие пучеглазые существа и космические корабли покрывали всю лужайку, как некие научно-фантастические вариации сорванцов с картин Анны Мозес[136]. Уилла сообразила, что все здесь было сделано из пластиковых бутылок из-под отбеливателя, разрезанных на части и искусно соединенных заново в человечков с глазами – бутылочными крышечками и с выпуклыми составными конечностями. Ни один не походил на другого. Уилла заметила однорогого, одноглазого лилового летающего людоеда. Культурные ассоциации наводили на мысль о создателе в возрасте.

– Добро пожаловать в нашу прачечную, – улыбнулась Тиг.

– А это действительно интересно, – произнесла Уилла. – Они получили какой-нибудь приз?

– Разумеется, нет. У них же нет лампочек.

Пока Тиг не указала на это, Уилла и не замечала, что в этой композиции не было ни одной лампочки. Сделанные из отходов пластиковые пришельцы на планету Земля довольствовались светом, перепадавшим им от соседей.

Нескончаемых приступов истошного плача и проблем со сном нужно было ожидать, объяснил педиатр, это следствия процесса переживания горя. Уилла вспомнила, с каким недоумением уставилась тогда на врача, и задним числом ей сделалось неловко. Он имел в виду младенца, а не ее. Но, вероятно, все было именно так просто: когда жизнь полна потерь, человек не находит себе места. Он плачет. Во время планового полугодового осмотра Дасти доктор Пейтел терпеливо выслушал длинный перечень их вопросов и заверил Уиллу и Тиг, что малыш вне зоны риска: хорошо ест, набирает вес, успешно проходит все этапы физического и умственного развития и готов к приему твердой пищи. Они могут расслабиться. Дасти не грозила смерть у них на руках в ближайшую ночь.

А Нику грозила.

– Вот зачем нужна семья, – объясняла Уилла в темноте комнаты Ника. – Чтобы никому не пришлось ни дня прожить в страхе заболеть и остаться в одиночестве.

Кислородный концентратор шипел и шипел, словно волны, набегавшие на берег.

– Когда я была маленькая, меня мучил сон, – призналась Тиг, которая все еще была и всегда останется маленькой. – Как я пытаюсь нести воду. Мне нужно было донести ее, иначе что-то могло случиться. Ты, или папа, или еще кто-то мог умереть. У меня не было ведерка, только ладошки. Я зачерпывала воду снова и снова, а она, конечно, утекала между пальцами.

Уилла кивнула.

– Вот так же ты ощущаешь собственную жизнь, когда у тебя есть дети.

Они наблюдали за спящим Ником, который полусидел, обложенный подушками, на своей причудливой кровати, выставив вперед подбородок. Его тело теперь всегда было согнуто таким образом, будто он тянулся за чем-то даже во сне. Медсестры называли это «кислородным голоданием». Инстинкт. Тело помнило, что надо выживать, даже когда мозг уже отключился.

– У меня будет, – произнесла Тиг.

– Что у тебя будет?

– Ребенок. Дасти.

– У тебя всегда будет Дасти. Он же твой племянник.

– Мама, разве ты не видишь? Или притворяешься, потому что Зик – золотой мальчик?

– Милая, не надо.

Дочь наклонилась и подняла с пола вязанье. После рождения Дасти она постоянно вязала ему костюмчики, становившиеся все больше по мере его роста, всегда одинаковые: странной формы лоскуты с углами и прорезями. Закончив вязание, она складывала их, сшивала по бокам, и – вуаля! – детское кимоно было готово. Тиг вязала шапочки и пинетки, но именно костюмчики-оригами каждый раз удивляли Уиллу. Нынешний был в яркую полосу, оранжевую и синюю, если она правильно помнила. Различить цвета в темноте невозможно.

Мать и дочь вместе свернулись в кресле-качалке, которое все называли «большой задницей» – оно было предназначено для людей определенной комплекции. Вещь старая, обтянутая коричневым бархатом и огромная. Тиг запросто помещалась в нем, лежа бочком. Прежде Уилла не видела подобного предмета мебели и не предполагала, что такие существуют, но, разумеется, она видела такие задницы, так что смысл в нем был. Кресло-качалка принадлежало одной из клиенток Сондры, та теперь жила в хосписе, а родственники хотели всю мебель выкинуть. Когда стало необходимо кому-нибудь постоянно сидеть ночью около постели Ника, Хорхе привез кресло в грузовичке друга вместе с приятелями, которые должны были помочь внести его в дом. Канюля часто выпадала у Ника из ноздрей, или он менял позу и начинал задыхаться, и дежурившему приходилось либо вставлять обратно канюлю, либо ворочать самого пациента.

Дежурство нес кто-то один, и обычно это был Яно. Но приезд Зика все изменил. Чтобы воспрепятствовать его неразумной идее ночевать в отеле, Уилла предложила ему на те несколько дней, какие он намеревался провести у них, спать в гостиной на матрасе с Яно, а они с Тиг разместятся в кресле. После того как они извели достаточно «Фебрезе»[137], чтобы заглушить слабый запах мочи, это оказалось приемлемо, и Уилла ничего не имела против подобной комбинации. Вернее, не имела до той поры, пока Тиг вдруг не замерла. Словно что-то предчувствовала.

Уилла рискнула погладить ее по голове, и, к ее удивлению, дочь позволила ей это. Она никогда не трогала дреды дочери и теперь обнаружила, что они одновременно и мягче, и жестче, чем она ожидала. Каждый рос из своего маленького квадратика кожи на голове Тиг, и все они были идеально ровно разделены проборами. Провести вот такую ночь, в нескольких дюймах от головы дочери и всего того, что в ней роилось, было для Уиллы нежной болью, коей она не могла бы объяснить никому, кроме собственной матери.

– Зик не более «золотой», чем ты, – произнесла она. – Мать связана со своими детьми по-разному, но любит их одинаково. Я знаю, ты мне не веришь, но это правда.

– Мам, я слишком взрослая для этих твоих увещеваний.

– Нет.

– Я не прошу тебя любить меня. Я только говорю, что люблю Дасти и хочу его забрать.

– Милая моя, это совсем не та ситуация, он не щенок.

Тиг повернулась и посмотрела ей прямо в лицо, ее карие глаза блестели в темноте. У Уиллы возникло беспокойное ощущение, что она ничего не может скрыть от этих глаз, в том числе тех бумаг, с которыми она и Зик собирались идти к нотариусу.

– Я понимаю то, что ты говоришь о Зике, – призналась она. – И тоже не считаю, что он по-настоящему привязан к своему ребенку. Но он был в депрессии.

– У него есть свои резоны. Я не пытаюсь осуждать его.

– Однако он уже приходит в себя. Сейчас его состояние намного лучше, чем прежде.

– Зик так и не сблизился с ребенком. Он желает жить в Бостоне, делать деньги и проводить время с друзьями.

– Он хочет зарабатывать, чтобы помогать нам сохранить крышу над нашими головами.

– Нашими головами. Твоей, моей, а от ребенка он отстранился.

– Это нельзя назвать отстранением, если человек из кожи вон лезет, чтобы зарабатывать и посылать деньги семье. Молодые люди поступают так испокон веков. Зик – единственный среди нас, у кого сейчас есть хорошие перспективы, поэтому я ценю его усилия.

– Перспективы. – Тиг произнесла слово так, будто это было название какой-то болезни.

– Вы с ним никогда не найдете общего языка. И я не могу вам в этом помочь.

– Мам, ты меня не слышишь. Я говорю тебе то, что он сам сказал бы, если бы у него хватило духу. В той жизни, к какой он стремится, нет места ребенку.

– Поначалу я тоже так считала. Неожиданное появление ребенка – не в характере мужчины, который все делает по правилам. Мне неприятно это говорить, но я думала, будто Хелин таким образом поймала его на удочку. Только это неправда. Зик действительно хотел ребенка. Он убедил меня в этом.

Тиг глубоко вздохнула.

– Он хотел ребенка, – повторила она. – Прошедшее время. Просто он был без ума от нее, мама. Хелин стала первой в его жизни подружкой, которую он считал слишком хорошей для себя. Его ужасало, что он может ее потерять. Ребенок, разумеется, был случайностью. Но Зик уговорил Хелин оставить его, полагая, что так сможет удержать ее.

– Ты думаешь, Хелин не хотела ребенка? – удивилась Уилла.

– Ничего она не хотела. Это очевидно.

– И Зик считал, что ребенок будет привязывать ее к жизни?

– Это он поймал ее на удочку, мама, если уж использовать такую метафору.

– Она могла прервать беременность. У нее была своя голова на плечах. «А также „Мерседес“ и полный шкаф „Гуччи“», – мысленно добавила она.

Тиг пожала плечами.

– Вероятно, в этом случае у Хелин не было собственной головы на плечах. Зик умеет уговаривать. Все, что я знаю, – это то, что он думал, будто она никогда не покончит с собой, будь у нее ребенок. И таким образом, он сохранит свою прекрасную Хелин.

– Откуда тебе это известно?

– У меня есть глаза и уши, а также мозги.

– Ясно.

– Мам, ты не можешь быть объективной по отношению к собственным детям. Ты сама это говорила, ты не видишь их недостатков.

Уилла оценила великодушие дочери, которая использовала множественное число.

– Хелин любила Зика. Никогда не поверю, что не любила.

– Она воспринимала Зика как наркотический дурман. Дамы всегда его так воспринимают. И у нее с головой было не все в порядке. Ты сама только что сказала, что человек в депрессии не в состоянии испытывать нормальную привязанность. Так что Хелин… – Тиг покачала головой. – Театр погрузился во тьму, и она не видела никакого смысла продолжать играть свою роль.

Подобное объяснение самоубийства произвело впечатление на Уиллу своей экономностью.

– Зик считал, что сумеет вытащить ее. Уверена, в этом ты права. Я вижу больше, чем ты думаешь. Твой брат почти всегда получает то, чего хочет. И он был неуязвим. До настоящего момента. А это вселяет в человека веру, будто он может исправить неисправимое.

– Однако все развалилось на части. И теперь у Зика на шее остался серьезный побочный продукт его главной ошибки. Зачем ему растить Дасти?

– Он всегда поступает правильно. Этого ты не можешь отрицать.

– И ты будешь требовать, чтобы он так же поступил и в этом случае. Станешь заставлять сына вечно жить в доме, который уже практически развалился, даже если это сделает его несчастным.

– Я мечтаю, чтобы Зик был счастлив. Это единственное, чего я хочу для вас обоих. Поэтому мы заботимся о Дасти. Мы говорили об этом с Зиком больше, чем ты представляешь, и я объяснила ему, что с радостью буду это делать, пока у него все не утрясется.

– Утрясется? Например, появится няня? Этим все и закончится?

– Дасти – не твой, чтобы просто забрать его, милая. Это для тебя слишком, по крайней мере, на данном этапе твоей жизни.

– А для тебя, на данном этапе твоей жизни, это не слишком?

– Я справляюсь. Надеюсь.

Тиг снова взяла свое вязанье и пересчитала пальцами петли, словно читала по азбуке Брайля. К концу ночи она закончит эту вещичку. На последней, связанной из старого свитера Зика, найденного ею в коробке с памятными старыми вещами, были маленькие пуговки в форме собачек. Тогда Уилле показалось, что это милый жест, но теперь она спрашивала себя: не пыталась ли Тиг приманить брата его собственной ДНК, как ищейке дают предмет одежды пропавшего человека, чтобы она взяла след? Не стремилась ли она заново сложить осколки своей разрушенной семьи?

После долгой паузы Тиг произнесла:

– Когда Дасти исполнится двадцать один год, вам с папой будет по восемьдесят.

– Ну, еще не восемьдесят. – Господи, еще не, но близко к тому. – Я сейчас так далеко заглядывать не могу.

– А ведь это ты всегда кричала на меня, требуя, чтобы я смотрела вперед.

– Кричала? Правда, Тиг?

– Ну, сердилась. Информировала с целью помочь.

– Мне жаль, если ты так это воспринимала. Наверное, я просто из тех людей, кто любит планировать заранее.

Тиг ничего на это не ответила: она перебирала спицами, пока не закончила ряд, а потом перевернула вязанье и начала новый, в обратном направлении.

– Я не сержусь на тебя, мама, – наконец промолвила она, и прозвучало это искренне. – Самое странное заключается в том, что никто, кроме меня, в нашей семье ничего не планирует заранее.

– Я думаю о будущем Дасти, поверь.

– Да, не сомневаюсь, что думаешь, – пока Рим горит вокруг тебя. Так же как постоянно думала о Зике и обо мне, пока мы росли. Прости, но ты сама знаешь.

– Значит, теперь я, по-твоему, император Нерон?

– Нет. – Тиг явно не хотела втягиваться в этот разговор.

– Мне хотелось бы услышать, в чем меня обвиняют. В том, что я не думала о вас?

Тиг тяжело вздохнула.

– Ладно. Вы с папой всегда были рабочими пчелами в гонке за лучшей, более высокооплачиваемой жизнью. Переезжали из одного колледжа в другой, новые города, новые дома; стоило мне обзавестись друзьями и почувствовать себя счастливой, как приходилось менять школу и начинать все сначала.

– Это несправедливо! Если бы мы гнались за богатством, то наплевали бы на преподавание. Нашей целью была постоянная штатная должность. Мы переезжали не потому, что нам это нравилось. Мы искали надежности, уверенности в будущем.

– Жаль, что по дороге все, что мне было дорого, вы выбрасывали из окон.

– Мы делали то, что вынуждены делать люди в нашем положении, – пытались улучшить свою жизнь. Вероятно, на твое понимание мне рассчитывать не приходится. Сожалею, что твое детство оказалось таким ужасным.

– Зато вы в конце концов обрели ту чудесную жизнь, ради которой так тяжело трудились. – Тиг снова перевернула свитер и начала новый ряд.

У Уиллы шумело в ушах. Почему она позволяет этому ребенку ворочать нож у нее в сердце? Но ей пришлось усмирить себя, чтобы продолжить беседу.

– Дасти повезло. Похоже, теперь я окончательно безработная, так что не имею возможности пожертвовать им, чтобы карабкаться по карьерной лестнице.

Тиг не смотрела на нее.

– Я вообще-то говорю даже не о Дасти. А о том, что вы неправильно определяли будущее. И не только вы. Ваше поколение сидело в коробке, сделанной из того, во что оно всегда верило. Вы думаете, что она – убежище от радиоактивных осадков, а на самом деле коробка – кусок дерьма, мама. Это всего лишь картон, размокающий под дождем и превращающийся в лохмотья. А ты продолжаешь твердить: «Это все, что есть, она нас прекрасно укроет. В этой коробке мы в безопасности!»

– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

– Плохо.

Уилла глубоко вздохнула. Не находя слов и, видимо, приговоренная к тому, чтобы прозябать в мокрой картонной коробке, она наблюдала, как дочь заканчивает очередной ряд вязанья и снова переворачивает его. Ей на ум пришли старинные пишущие машинки, в которых приходилось механически переводить страницу на следующую строку, и она позавидовала этой равномерной, пошаговой работе. Уилла удивилась, что именно дочь вопреки ожиданиям унаследовала семейные практические навыки. Когда Уилла первый раз купила для Дасти детское питание, Тиг указала ей на то, что эти маленькие баночки стоят в двадцать раз дороже, чем их содержимое, не говоря уж о том, что оно напичкано добавками, и начала заготавливать яблочное пюре и протертые овощи порциями, которые замораживала ледяными кубиками. Перед едой их нужно было просто растопить. Уилла скорее прокляла бы все на свете, чем согласилась на это, но им нужно было держать дочь под рукой. Та знала, как делать вещи, которые женщины поколения Уиллы пропустили ради того, чтобы Достичь Всего.

– Я действительно старалась. Как мать. Вы, дети, всегда были для меня на первом месте, я делала все, что было в моих силах, хотя, следует признать, в моих силах было не так уж много. Это ты должна признать, или я выпихну тебя из «большой задницы». – Уилла говорила совершенно серьезно.

Тиг усмехнулась.

– Ну, тут мы еще поборемся. Мы здесь одни. Прости, я была груба.

Осторожно, словно это была лиса, свернувшаяся у нее на коленях, Уилла погладила волосы дочери. И снова, к ее удивлению, Тиг позволила ей это.

– Помнишь, какие отчаянные схватки у нас происходили, когда я пыталась расчесать тебе волосы? Каждое утро перед школой?

– Папа называл это Столетней войной волос.

– Долго мы не продержались.

– Да. Ты сдалась и разрешила мне в средней школе носить прическу в стиле «афро».

– Мы называли этот стиль «Брилло»[138]. Прости. Не лучший из твоих образов, надо признать.

– Да уж. Вот почему я «упекла их за решетку». Теперь моя война с волосами окончена раз и навсегда.

– Я была неподходящей матерью для таких волос, как у тебя. В моей семье волосы у всех тонкие и податливые, так что мне свои нужно было лишь расчесать. Такого я и в страшном сне не могла вообразить. – Уилла провела пальцем по аккуратному квадратику пробора между косичками. – Как ты вообще это делаешь?

– Хочешь знать, с чего начать? Шаг первый: уезжаешь за тысячу миль от своей мамочки с ее бесполезной щеткой для волос.

Уилла рассмеялась.

– Но кто-то должен тебе помогать: разделять волосы на ровные маленькие квадратики. Они ведь такие аккуратные – образцовый огород в миниатюре.

Тиг долго молчала. В такт кислородному концентратору посапывал Ник – причина их присутствия здесь, о которой было легко забыть. Без слухового аппарата его никакой гром на свете не мог разбудить. Мигающие цифры на экране часов около его изголовья оповестили о наступлении полуночи, как делали это уже много дней. Если электричество выключалось, даже совсем ненадолго, все часы в доме возвращались к неизменной исходной точке отсчета. Из-за отсыревших стен и давно устаревшей проводки случалось это так часто, что они прекратили переустанавливать время.

Внезапно у Уиллы возникло странное ощущение, будто Тиг плачет. Она осторожно притянула ее голову к своему плечу и, нежно поглаживая ее по щеке, почувствовала влагу.

– Тигги, милая, что такое?

– Ничего, просто так. Воспоминания.

– Ты никогда ничего не рассказываешь о Кубе. Тебя там кто-то обидел?

– Нет. Наоборот. Меня там любили. Сильно любили!

– Кто?

– Семья Тото.

– Полагаю, это не семейство собак?

Уилла ощутила под пальцами едва заметное движение лицевых мускулов – улыбка.

– Аристотеля. Его в семье называют Тото.

– Ты встречалась с Аристотелем? Господи, это похоже на одну из фантазий Тавуларисов.

– Да, мне это тоже приходило в голову. Папа одобрил бы выбор имени. А можешь ли ты поверить, что там я познакомилась с еще одной Антигоной? Кубинцы такие начитанные, правда. В квартале от нашего дома находилась «Булочная Дульсинеи».

– Как в «Дон Кихоте»?

– Да. Фамилия хозяина была Сервантес Гарсиа. А его дочерей звали Талия, Эрато и Терпсихора. Он говорил, что рассчитывал на девять дочерей, чтобы иметь в доме всех муз.

– Не такой я представляла Кубу!

– А какой ты ее представляла? Машины с плавниками?

– Честно? В течение нескольких лет я думала о ней как об острове, который сожрал мою дочь. Как о черной дыре. Наверное, мне было обидно, что ты исчезла, а потом появилась снова безо всяких объяснений.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе объяснила?

– Где ты жила, что делала. Почему оставалась там.

– Я жила в городе Тринидад. Он выглядит как именинный торт.

– Похоже на начало волшебной сказки.

– Так и было.

– Почему они много читают? Потому что там нет телевидения?

– Там есть телевидение. Кубинцы могут смотреть американские мыльные оперы, новости Би-би-си – что угодно. Это называется пакет. Каждую неделю идешь в газетный киоск и загружаешь все, что хочешь, на карту памяти. Доллара за два всего.

– О! – Уилла машинально почувствовала озабоченность по поводу нарушения авторских прав.

– Они читают, потому что образованные. Любой может поступить в колледж. Фермеры, механики – все, поскольку это совершенно бесплатно. От начальной школы до аспирантуры, все, включая жилье и питание. Книги, шампуни, тампоны и прочее. Учиться можешь столько, сколько пожелаешь.

Уилла подумала о долгах Зика, сопутствующих им потерях и подневольной жизни, какую он вынужден вести под их гнетом. Но кубинцы наверняка платят за эту халяву какими-то иными способами: отсутствием работы по окончании учебы или еще чем-то, потому что волшебных сказок в жизни не бывает. Эти вопросы чуть не сорвались у нее с языка, но Уилла сдержалась, вспомнив ликование Тиг тем вечером на плечах Хорхе и дальнейшее сошествие в ад с братом. Нет, так из Тиг ничего не выжмешь.

– Как выглядит город, похожий на именинный торт?

Тиг помолчала, явно удивленная тем, что ее об этом спросили.

– Вообще-то, скорее – на кексы, выстроившиеся в ряд: синие, красные, желтые, белые маленькие домики с лепными фасадами, покрытыми цветной глазурью, с кружевными решетками на окнах. Узкие, мощенные булыжником улицы, все взбегают в гору, к главной площади, на которой расположен собор. Городу пятьсот лет, и его содержат в идеальном состоянии.

Уилла размышляла над следующим вопросом. Интересно, что означает «идеальное состояние», кто это решает и как кому-то удается в таком состоянии его содержать? Конечно, ей было любопытно, как Тиг с ее склонностью к оппозиционности встроилась в общество, не славящееся терпимостью к инакомыслию, но с этим вопросом можно повременить. Уже несколько лет Уилла так не нервничала, опасаясь завалить интервью.

– А как ты познакомилась с Тото?

– Автостоп. Он ехал в маленький городок Баямо на востоке острова. Я сказала: «Баямо подойдет, можете высадить меня там». Тогда я этого не знала, но до Баямо оказалось девять часов езды. Мы пообедали. Потом останавливались пописать в кустах – в разных кустах, разумеется, – на секретном пляже, потому что он хотел, чтобы я его увидела. К тому времени, когда доехали до Баямо, мы уже были… друзьями.

– Тото в тебя влюбился. Ты его околдовала.

– Мама, в мужской вселенной половина парней считает меня дерзкой маленькой чудачкой.

– Слава Богу, что половина, потому что, честно говоря, у кого же хватит времени на всех парней во вселенной?

Тиг издала сдавленный смешок – такой же, какой издавал Дасти, – и Уилла отметила, что общие гены дают о себе знать. Ведь Тиг – ближайшая после Зика родственница Дасти, как сама Уилла.

– Зачем твой новый друг ехал в такую даль?

– Повидать подругу. Врача. Она только что окончила медицинскую школу. Правительство посылает выпускников туда, где они нужны и где обязаны отработать два года. После этого можно ехать куда хочешь. Лучших выпускников направляют руководить больницами в самых маленьких деревнях. Они все устроены одинаково: врач живет наверху, а внизу располагается собственно больница, медицинское обслуживание бесплатное, вероятно, ты это знаешь.

– Самых успешных посылают в захолустье? Звучит как наказание.

– Нет. Если ты живешь далеко от крупной клиники, тебе нужен хороший врач в твоем городе. Кто-то, кто может разобраться с диагнозом, оказать экстренную помощь.

– С точки зрения пациента я могу это понять. Но все же. Не станут ли студенты нарочно занижать свой Джи-Пи-Эй[139], чтобы не пришлось ехать в деревню?

Тиг тяжело вздохнула.

– На самом деле это для них большая честь. Не все люди – эгоисты. И не всякий маленький городок – захолустье.

– Расскажи мне о Тото.

– Можешь представить самую обаятельную личность на свете? У него четыре старшие сестры, наверное поэтому. Они научили его говорить комплименты, слушать, а не только болтать. Но при этом Тото – семейный мозг. Два диплома – по медицинской химии и инженерному делу.

– Так он что, преподаватель?

– Лектор, на полставки, как папа. Но больше зарабатывает в качестве механика. Семья имеет свой бизнес – ремонт автомобилей.

– Ах вот где ты этому научилась. Они пристроили тебя к своему делу.

– Да.

– Ты жила в семье Тото?

– Они все находили меня офигенной. Его сестры, мама и папа. Такой умной, милой – Chiquita Antigoñita. Они меня практически удочерили.

Тиг усмехнулась.

– Но, похоже, вы с Тото были не совсем братом и сестрой, – заметила Уилла.

– Ты интересуешься, не применял ли он ко мне жестоких и необычных методов наказания? Нет, Тото не вел себя как мой кровный брат.

– Вообще-то я спрашиваю…

– Спали ли мы с ним? Да, мама. Предохранялись ли? Да.

– Тиг, перестань. Я пытаюсь понять, что вы значили друг для друга.

– Неизвестно. Весь мир? У нас был свой уголок. Крохотный. Это сарай, но мы навели в нем уют. Честно признаться, мне доводилось жить и в худших условиях.

– Как сейчас?

– Вроде того. Этот дом больше, и в нем есть водопровод и канализация, однако его не назовешь уютным.

– Ты имеешь в виду, что сидеть с мамой в гигантском кресле-качалке неуютно?

Дочь замолчала. Уилла старалась быть терпеливой, но, похоже, продолжения не предвиделось.

– Если не хочешь отвечать на этот вопрос, не надо. Почему ты вернулась?

Тиг пожала плечами.

– Все рухнуло.

– Должна признаться, я рада, что ты здесь, но сожалею о том, что вас разлучило, – чем бы это ни было. Наверное, это очень больно.

Тиг глубоко вздохнула и вздрогнула, как в детстве, обычно после слез.

– Ты не обязана рассказывать об этом, но, если не выговориться, душа продолжает болеть.

– А иногда она продолжает болеть и после того, как выговоришься.

– Да. Случается и так. Полагаю, у тебя возникли проблемы с визой?

– Да, я жила нелегально. Не сообщай Зику и папе. Кубинское правительство не возражало против моего пребывания, проблема была в ограничениях, установленных Соединенными Штатами. Я въехала на Кубу через Мексику и каждые три месяца должна была летать в Канкун и въезжать снова по туристической визе. Во всяком случае, так полагалось. Это стало трудно, понимаешь? Я не хотела навлекать неприятности на семью.

– Естественно. Но, наверное, то, что тебе пришлось уехать по дурацкой юридической причине, всем разбило сердце?

Тиг долго медленно кивала, словно стараясь в чем-то убедить себя, а потом произнесла:

– Имелась еще одна причина. Подруга, к которой Тото ездил в Баямо, врач, была его женой.

– Неужели?

– Я дура, дура. Он мне сразу сказал. Тото никогда не лгал мне насчет того, что женат. Я проторчала неделю в Баямо, он предложил мне вместе ехать обратно в Тринидад, познакомиться с его семьей. И пошло-поехало. Не суди меня, мама.

– Я не сужу. Просто злюсь на него. И на его семью, на всех, кто вовлек тебя в это.

– Я всем им нравилась больше, чем она. Чем Люсия, так ее звали. Об этом браке сожалел не только Тото. Его сестры и мама не скрывали, что это было ошибкой: Тото женился слишком рано. Им было всего лет по девятнадцать. Потом университет, аспирантура, медицинская школа. Со временем они стали совершенно разными людьми.

– Такое случается. Но на Кубе, наверное, тоже существуют разводы?

– Разумеется. Никто там особо за брак не цепляется.

– И что же?

– Как ты думаешь, почему Тото гонял в такую даль в Баямо, притом что бензин безумно дорог, и вообще?

– Может, потому, что он все еще любил жену?

– Нет. Чтобы повидаться с детьми.

– О!

– С двумя детьми. Мальчиком и девочкой.

– У нее были дети? И она продолжала учиться?

– Это не проблема. Организация дневного ухода за детьми на Кубе – настоящая сказка. Дело в том, что Тото – их отец. Я влюбилась в женатого отца маленьких детей.

– Понятно. По прошествии ее двух лет в маленьком захолустном городке они собирались уладить свои проблемы? Вероятно, переехать в этот самый город и как-то договориться о совместном воспитании детей?

– Да. И я не имела права вписываться в это уравнение. Тото действительно хотел, чтобы я осталась. Но, учитывая мой статус, я не могла давать никаких обещаний на будущее. Я должна была быть абсолютно честной с ним и не желала, чтобы он из-за меня отказывался от чего бы то ни было.

– Альтруистическое решение. И весьма болезненное. Никто другой в твоем возрасте не был бы на это способен.

Тиг пожала плечами.

– Я в своем возрасте. И я это сделала.

– Да.

– Помнишь, когда та девица в коже явилась в наш дом, ты прочитала ей лекцию о браке? Нечто вроде: никто не может выиграть гонку, не пробежав марафон. Я всегда это знала. Потому что у меня перед глазами был ваш с папой пример.

Уиллу это поразило, по множеству причин, всех она даже не могла бы перечислить. Она обняла дочь и притянула к себе.

– Знать и делать – не одно и то же. Ты сделала самую трудную в мире вещь. А я ничего не знала.

Тиг съежилась в ее объятиях и заплакала, дав волю горю, а на Уиллу нахлынула лавина мучительных воспоминаний. Дочь появляется на пороге их дома в Виргинии с видом побитой собаки. Тиг, сидящая в гостиной, словно контуженная, а они с Яно, выплескивая тревогу от потери всякой уверенности в будущем, гневно направляют слишком большую ее часть на своенравную дочь. Яно читает ей нотацию о необходимости вернуться к учебе. Говорит с ней как с ребенком. Уилла сожалела о каждом подобном случае, держа дочь в объятиях, гладя по голове и удивляясь тому, что сердца матерей и дочерей из раза в раз оказываются разбитыми и ничто не научает их защищаться. Она размышляла о тех временах, когда сама разваливалась на части и точно так же собирала себя по кусочкам в объятиях матери.

Когда к ней вернулась способность говорить, она услышала, что говорит голосом своей мамы:

– Расскажи мне о чем-нибудь, что вы делали вместе с Тото и от чего ты чувствовала себя счастливой.

– Мам, все закончилось. Теперь я с Хорхе.

– Да, и, наверное, тебе кажется предательством говорить о ком-то другом, кого ты любила раньше. И я не подходящая мать, чтобы делиться этим со мной, я всегда любила только одного человека. Это странно. Большинство людей, как и ты, на жизненном пути оставляют позади себя осколки.

– Но теперь я счастлива. С Хорхе. Не пойму, почему же мне так грустно.

– Потому что рана пока не зажила. Ты пытаешься забыть то, что помнит твое сердце.

– Прошлое есть прошлое.

– Да. В нем ты была по-настоящему счастлива, и оно заслуживает памяти. Расскажи мне о чем-нибудь, что было самым восхитительным. О секретном пляже.

Тиг покачала головой – этим садом косичек.

– Нет. Я расскажу тебе о самом прекрасном свидании в моей жизни. Мы пошли в ресторан.

– Был какой-то особый повод?

– Да. Это было сказочное место, но для ежедневного посещения дороговатое. Праздновалось сорокалетие семейной жизни Лоренцо и Наталии, родителей Тото. Они пригласили всю семью.

Лучшим свиданием в жизни Тиг было празднование годовщины свадьбы родителей бывшего возлюбленного. Уилла поставила это себе в укор. Ее материнская забота заставила дочь искать приюта в семье иностранцев.

– Наверняка ресторан был особый.

– Неужели это происходило в действительности? Ресторан располагался в старинном доме. Хозяева владели им еще до революции, поэтому там сохранилось много подлинной мебели, и все там было красивым, изысканным и совершенным: фарфоровые сервизы, серебряные приборы, канделябры, салфетки и скатерти ручной работы. Мы все были нарядно одеты. У меня дыхание перехватило при виде стола, сервированного прекрасными фарфоровыми тарелками, серебряными приборами и искрящимися хрустальными бокалами. Мам, каждому предмету на том столе было более полувека. Они сохранились с доэмбарговых времен. Столы были сервированы по-разному, тарелки на каждом из них имели свой рисунок росписи. Никакого однообразия. И ни на одной – ни единой трещинки, а ведь все они были вдвое старше меня. Я испытала восторг.

Уилла знала, что раньше Тиг не интересовали вещи вроде столового фарфора и серебра.

– Они хотя бы накормили вас или только ослепили декором?

– Еда была восхитительной. И музыка. У них играл один из тех прекрасных оркестров, которые исполняют мамбо и сарабанды. Певица выглядела строго, но стоило ей открыть рот, как зазвучал сексуальный голос, и, конечно же, мы танцевали в перерывах между блюдами. На Кубе танцуют все. Они в совершенстве владеют всеми видами развлечений, такими как танцы и секс. Мама, ты только подумай: видела ли ты когда-нибудь в ресторане сервизы полувековой давности?

– Нет. Это всегда были обычные белые тарелки. В пафосных местах бывают пафосные тарелки, но не старинные. Вероятно, их делают в Китае специально для ресторанов.

– Да. Я спрашивала в своем ресторане, и Яри объяснил, что им приходится каждый год заказывать новые, потому что они трескаются и откалываются по краям. Люди беспечны. Разобьешь одну – всегда есть другая такая же. Но на Кубе, о чем бы ни шла речь, другого может и не быть, и люди проявляют бережность. Когда поднимаешь бокал, чувство такое, будто ты провозглашаешь тост за всех тех, кто пил из него до тебя. За все те счастливые годовщины, какие праздновались в этом прекрасном месте и которые еще будут праздноваться. Мам, это делало меня такой счастливой. В тот вечер была наша очередь оказаться внутри сокровищницы времени.