Тэтчер один проскользнул в переполненный зал и пристроился около задней стены, надеясь, что его не заметят ученики, которым он постоянно пенял за опоздания. Лектор дундел, как волынка, все было готово к демонстрации чудес, увиденных под микроскопом. Еще один опоздавший, вероятно тоже прибывший только что, судя по снежным хлопьям, еще не растаявшим на плечах пальто, стоял рядом с Тэтчером. В Плам-Холле было душно. Святочные гирлянды, казалось, потели в газовом свете, какой-то младенец в зале протестовал против страданий, доставляемых тугими пеленками. Тэтчер снял пальто едва ли не впервые за последние недели, если не считать того промежутка времени, какой они с Роуз проводили под горой одеял, которые она наваливала на их кровать. Отцовский дом, преданно защищавший их осенью, теперь обнаружил свои пороки. Грейси, сгибаясь в три погибели, поддерживала огонь в комнатах, куда дыхание зимы проникало через хлипкие стены и окна. Тем вечером Полли вышла к ужину в меховой шапке и объявила, что ее рождественское желание заключается в том, чтобы обрасти шерстью, как овца. Женщины не выходили из дома. От Тэтчера ждали, чтобы он укрепил их разрушающееся жилище, если не с помощью денег, то собственными руками.

Он увидел своих учеников, расположившихся в первом ряду. Обязать их посетить эту лекцию было идеей Катлера, и Тэтчер не стал возражать по принципиальным соображениям. Возможность увидеть микроскопических существ, обитающих в пруду, освобождала его от урока химии. Тэтчер не являлся страстным поклонником физических наук[121], что старался тщательно скрывать. Ботаника и зоология были солнечными лучиками, которые плясали у него в голове и будут плясать – он не сомневался – в только еще формирующихся умах его учеников, если им должным образом преподавать естественные науки. Отсрочка мучила его, но он все еще ждал разрешения говорить на уроках о связях, объясняющих единство живого мира: о происхождении видов путем естественного отбора. Тэтчер предоставлял свои материалы, объяснял их правомерность, выслушивал возражения Катлера и приводил свои аргументы снова. Теперь настал период терпеливого ожидания. Когда приходилось сталкиваться с опасными оппонентами, Тэтчер привычно опускал голову и ждал. Исходя из собственного опыта, он считал, что суета свидетельствует лишь о недостатке выдержки. Со временем Катлер утратит интерес и перестанет ежедневно посещать класс Тэтчера. К весне, возможно, согласится на полевые занятия. А пока – вот эта лекция. Тэтчер обратился с просьбой освободить учеников от платы за вход, составлявшей пятнадцать центов.

Катлер заявил, что это «не в его руках»! (От множественного числа слова «рука» Тэтчер непроизвольно моргнул.) Входная плата на лекции в Плам-Холле была установлена Лэндисом в первые же дни существования Вайнленда, как точное расстояние, на какое дома должны отступать в глубину от улицы, и разновидности деревьев, которые следует сажать перед ними. Как все его установления, пятнадцатицентовая плата за вход сомнению не подлежала. Тэтчер не переставал удивляться верноподданнической преданности горожан Лэндису, словно современному царю Ироду. Для многих родителей его учеников пятнадцать центов равнялись полному рабочему дню глажки рубашек или рытью канав – слишком тяжелый труд, несоразмерная плата за час в лекционном зале. Директор едва ли мог поверить, что кто-то из его учеников происходит из племени канавокопателей, но в конце концов согласился «шепнуть словечко на ухо капитану» – любимое вместилище для речей Катлера. Входную плату для учащихся отменили.

Но даже бесплатно, как понимал теперь Тэтчер, овчинка выделки не стоила. Профессор Боуман все слова произносил с одинаковой высотой звука и удивительным отсутствием акцентов, предоставляя слушателям самим догадываться, где заканчивается одна фраза и начинается другая. Эта якобы «уникальная лекция», называвшаяся «Божии капли воды», произносилась профессором столько раз, что, похоже, и на него самого уже оказывала усыпляющее воздействие.

«…Таким образом, для начала я продемонстрирую вам сегодня…»

Господь милостивый, «для начала»? Тэтчер надеялся, что значительная часть приговора уже была приведена в исполнение. Он достал карманные часы и заметил, что опоздавший слушатель, находившийся рядом с ним, тихо вздохнул. Мужчина был высок и широк в плечах, он по-прежнему стоял в грубом пальто с поднятым бобровым воротником, хотя снег у него на плечах уже растаял. Тэтчер подумал, не пробраться ли ему к свободному сиденью, но не хотел обращать на себя внимание. Разглядывая сзади своих плененных учеников, он видел, что они уже проявляют признаки нетерпения. Тэтчер пытался соблазнить Полли сходить с ним на лекцию, однако Аурэлия имела другие планы на вечер для дочерей – сеанс в доме у Крэндалла. Она «заказала разговор» со своим покойным мужем через какую-то шарлатанку и желала, чтобы Полли непременно поприветствовала отца. Тэтчер был в ужасе, но теперь радовался, что проиграл. Как бы, возможно, ни потешалась теперь Полли над провидицей с кружевной завесой на голове, ее нетерпимость к профессорскому пустозвонству была хорошо известна.

Боуман немного воодушевился, поскольку теперь, после долгого карабканья на пик преамбулы, был готов продемонстрировать первый из своих «иллюстративных карандашных рисунков».

– …а именно: я покажу вам самый удивительный зверинец, какой позволяет увидеть микроскоп. – Профессор вступил в суровую борьбу с необъятным альбомом для рисования, под тяжестью которого пюпитр грозил вот-вот перевернуться. – Многих из этих существ вы найдете…

Пюпитр опрокинулся, альбом упал на пол со шлепком. Профессор присел на корточки, краснолицый и важный в своем сюртуке, и возобновил борьбу, чтобы снова прямо установить пюпитр и вернуть на него огромный лист с первой иллюстрацией.

– …многие из этих существ, дамы и господа… к вашему удивлению, окажутся более высокоорганизованными… чем лошадь или слон… а именно…

Тэтчеру мало было видно с того места, где он стоял, но скорбный голос профессора достигал всех уголков зала и, похоже, даже колокольни, где сонные летучие мыши наверняка падали с насестов. Лектор оглядел зал в поисках организатора мероприятия и нашел его сидящим рядом с Лэндисом справа от сцены, их стулья были развернуты под таким углом, чтобы они могли видеть одновременно и аудиторию, и лектора. Тэтчер сообразил, что капитан будет ожидать некоего публичного расшаркивания со стороны учащихся за предоставление им бесплатного входа. Ему следовало предусмотреть это и заставить их написать благодарственную открытку. Вот черт! Что касается тонкостей этикета, Тэтчер был полным невеждой. У него не было матери, которая научила бы его этому, так что бремя незаслуженно легло на плечи Роуз. И он обожал ее за то, что она принимала дефекты его воспитания снисходительно. Кстати, продолжал размышлять Тэтчер, что можно придумать в качестве рождественского подарка для жены? Все, что ему по средствам, Роуз наверняка разочарует. Она хочет лошадь.

Тэтчер перевел взгляд на своих учеников. Девчачьи головки заговорщически склонились друг к другу, подрагивая бантами. Он прекрасно знал симптомы их начинающего рассеиваться внимания. Приближалось окончание семестра, и они были настроены на каникулы и мероприятия, связанные с подготовкой к празднику и с самим Рождеством, – на приготовление жареного гуся и репетиции церковных мистерий. Эти долговязые мальчишки и девчонки уже переросли безмолвные роли ошеломленных святых родителей, волхвов и пастухов – теперь им предстояло играть серьезные роли римских деспотов и внемлющих ангелов. Каждый день Тэтчеру приходилось выдерживать соревнование с младенцем Иисусом, когда он пытался привлечь их внимание к таким неосязаемым физическим явлениям, как свет, температура, магнетизм, сохранение энергии. Обычно Тэтчер проигрывал более осязаемому для них непорочному рождению. Коллеги советовали ему оставить безнадежные попытки. Они назначали экзамены за семестр на январь, после каникул, на время, к которому Тэтчер – он в этом не сомневался – проиграет сражение с энтропией.

В какой-то момент между удивительной, напоминающей голову Медузы гидрой с щупальцами и интригующими эвгленами, являющимися наполовину растениями – наполовину животными, словно Господь пребывал в нерешительности относительно дня их сотворения – вероятно, ждал ровно полночи (пауза, сделанная в этом месте, чтобы дать возможность аудитории посмеяться, оказалась непонятой), – профессор Боуман ударился в теологию. Его главной целью, единственно оправдывающей существование современного аппарата под названием «микроскоп», заявил он, является показать вездесущую руку Божию. Однако ни один ученый не посмеет строить догадки относительно того, каков был священный замысел Господень, когда он создавал эти формы жизни.

Тэтчер заметил, как одобрительно просиял его работодатель, и вздохнул, наверное достаточно громко, чтобы высокий мужчина в пальто услышал его вздох и повернулся к нему с притворно испуганным комичным выражением лица. Тэтчер понимающе, хотя и неуверенно, ответил ему такой же гримасой. Этот человек знает его? Тэтчеру было знакомо его лицо, смуглое, как у турка, с густой бородой и беспокойным взглядом. Но было ли в этой деревне лицо, которого он не видел бы в тот или иной момент? В обувном магазине в табачной лавке, на родительских собраниях в школе? И тем не менее он ощущал, что знает что-то об этом человеке. Тэтчер размышлял, пока лектор давал под присягой показания, касающиеся «таинственной амебы», полностью игнорируя ее тайны.

Вскоре он вспомнил: газетчик. Каррут. Он приходил на учительское собрание, чтобы поднять вопрос о детском труде и вреде, который тот наносит образованию. Энтузиазм этого человека сподвиг Тэтчера почитать другую газету, ту, что так расстраивала его тещу, и теперь он читал ее каждую неделю, находя ее прямоту оправданной. Вызов, который «Индепендент» бросала ортодоксии Лэндиса, освободил его от убеждения, будто Вайнленд – колония муравьев-рабов. Самыми занятными были редакционные статьи и серия карикатур «Причитания», в которой бедный сгорбленный фермер еженедельно задавал вопросы, а Лэндис отвечал ему в духе Марии-Антуанетты. «Что мне делать, чтобы заработать на кусок хлеба?» – вопрошал бедолага. И принц отвечал: «Сосновые шишки и желуди будут пищей твоей; воды рек, вытекающих из озера Парвин, – питьем твоим; что ж до одежды – носи джутовый мешок». Тэтчер догадывался, что все это было делом рук практически одного человека, Каррута, и нескольких рабочих, крутивших типографский пресс в офисе на Лэндис-авеню, дерзко расположенном дверь в дверь с редакцией «Уикли». Постоянная шапка «Индепендент», набранная двенадцатым кеглем, гласила: «Свобода прессы – гарантия свободы народа». Тэтчер удивлялся, что этого человека до сих пор не переехал какой-нибудь фургон.

Тем временем профессор Боуман микроскопическими шажками приближался к кульминации: представлению о науке как не более и не менее чем изучению Божьего творения – «идеального, органичного и подчиняющегося только Его законам».

– Наш Создатель населил нашу планету своими дивными созданиями, не обойдя ни единой мельчайшей капли воды, а именно так же, как фермер отбирает домашних животных для каждого выгона на ферме. Изучение этого зверинца – благородное призвание натуралиста, поскольку в процессе его мы можем открыть для себя Божий замысел. Говоря словами великого Агассиса… – Он зашуршал своими записями, опасаясь исказить великого Агассиса. – Ага, вот: «План творения… был свободной концепцией Всемогущего Интеллекта, созревшей в Его мысли до того, как она проявилась в осязаемых внешних формах».

Профессор сделал паузу, и аудитория глубоко вдохнула, почуяв близость освобождения, но за эти несколько секунд тишины, предваряющей аплодисменты, Боуман впрыснул свое очередное «а именно», опустил руки вдоль туловища, и стало ясно, что лекция продолжается.

– Мы видим, что все виды распределены соответственно божественной логике…

Тэтчер понимал, что его обязанность – остаться, поздороваться со своими овечками-учениками, собрать их в стадо и подогнать к Лэндису для изъявления положенного подхалимажа. Внезапно от подобной перспективы у него желчь подступила к горлу. Благоговейное обращение к имени охочего до славы Агассиса оказалось coup de grâce[122]. Он огляделся в поисках тайного пути отхода, и снова этот человек, Каррут, словно прочитал его мысли: он наклонил голову, поднял бровь и едва заметно указал большим пальцем на заднюю дверь. Бесшумно, так, что даже воздух вокруг него не колыхнулся, Каррут скользнул в этом направлении. Тэтчер последовал за ним.

– Откуда вы меня знаете?

– Вы гораздо более известны, чем думаете.

Кофейня на углу Восточной и Лэндис являлась любимым убежищем Тэтчера от мелких дрязг и низкой температуры воздуха в его доме. Но сегодня его спутник, быстро пройдя между столиками, повел его в одну из деревянных кабинок, находившихся в задней части помещения. Официантка шла за ними с кофейником. Эти укрытые места были неизведанной территорией для Тэтчера, поскольку он считал, что они предназначены лишь для тех, кто заключает неблаговидные сделки. Сев напротив, его спутник вытащил из внутреннего кармана маленькую жестяную фляжку и добавил несколько янтарных капель в чашку Тэтчера, а потом в свою.

– Вы преувеличиваете мою известность. А вот вы – редактор «Индепендент». Вы приходили на школьное собрание в начале семестра.

– Каррут. – Из рукава пальто протянулась гигантская, как медвежья лапа, рука. – Ури Каррут. Рад знакомству. – Голос был под стать руке и пальто.

– Тэтчер Гринвуд. Как вам уже, очевидно, известно.

Кто-то счел бы, что контрабандный виски следовало предварить знакомством, а не сопроводить им, но Тэтчер не был сведущ в подобных вопросах. Он поднес чашку к губам и ощутил в горле изысканную комбинацию обжигающего кофе и огненного виски. Он не держал во рту спиртного со дня своей свадьбы. То было в другой жизни.

– Говорят, вы приехали из России?

– Из Висконсина. Мой отец эмигрировал из России. Откуда родом подстрекатели и бандиты всех родов, как вы тоже, несомненно, слышали.

Тэтчер улыбнулся.

– Вы переехали в Вайнленд ради его здорового климата?

– Вроде того. – Каррут усмехнулся, осушил свою чашку и поставил ее на блюдце.

У него были глубоко запавшие глаза человека, привыкшего голодать, что никак не сочеталось с энергичным выражением лица. Его можно сравнить с капустой, подумал Тэтчер. Или с бочкообразным кактусом, чьи круглые ощетинившиеся формы он видел только на рисунках. Впрочем, нет, скорее – с каким-нибудь представителем фауны, а не флоры, с медведем.

– Сегодня я подверг себя испытанию этой ничтожной проповедью, – объявил Каррут, – поскольку предполагал, что увижу там вас. Мне хотелось познакомиться с человеком, обрушившим стены иерихонские.

– Тогда вы ошиблись. Тут нет разрушителей стен. – Тэтчер вспомнил о своем доме: в первое воскресенье рождественского поста треснувшая притолока в гостиной внезапно просела на несколько дюймов. Спальня Аурэлии стала непригодной для житья из-за отсыревших стен, и теперь ей приходилось спать в одной комнате с Полли. Ни той ни другой это не нравилось.

– Я имею в виду Лэндиса и его пятнадцать центов. Lex loci[123].

– Закон места, – повторил Тэтчер, обеими руками держа чашку и впитывая ее тепло. – Но не битва при Иерихоне. Катлер обременил моих учеников обязанностью присутствовать на проповеди. Боуман – его давний друг. Я лишь обратил его внимание на то, что семьи этих детей испытывают нужду. Уверяю вас, его это очень удивило.

Каррут прищурился и медленно покачал головой, будто только что заметил ловушку, которой хитро избежал.

– Проблема их нужды – это Бастилия. И вы пошли на ее штурм.

– Уверен, я не сообщил Катлеру ничего такого, чего бы он уже не знал.

Каррут расхохотался. В противоположном конце зала официантка, подававшая им кофе, теперь стояла за стойкой и вытирала чашки. Она была дочерью хозяина, девочкой возраста Полли, в красном кружевном чепчике и переднике, заколотом на ее еще плоской груди, однако выполняла работу взрослой женщины. На полках у нее за спиной, выстроившись в несколько рядов, играли на свету начищенные серебряные кофейники. Казалось, их там было больше, чем требовалось. Тэтчер вспомнил «Девушку с жемчужной сережкой» художника Вермеера, выставку картин которого видел в Бостоне, когда девочка подняла голову, смутив его.

Он не имел в виду подзывать ее, но Каррут сделал ей знак обеими руками, и она заспешила к ним через зал, чтобы снова наполнить им чашки и поставить на стол тарелку с устрицами. Несмотря на юность, у нее был терпеливый вид взрослой женщины; прежде чем отправиться обслуживать другие столики, она аккуратно повесила их шляпы на стенные крючки в кабинке. Зал вдруг начал заполняться посетителями, вероятно, Плам-Холл наконец освободил своих узников.

Только теперь Каррут решил сбросить с плеч пальто, с которым не расставался на протяжении всей лекции, несмотря на духоту, – наверное, чтобы прикрывать им мешковатый пиджак, разошедшийся по шву на рукаве и устаревший много лет назад. Похоже, он носит его уже лет десять, решил Тэтчер. Вид этого пиджака, несомненно, травмировал бы Роуз и стал лишним аргументом против чтения «Индепендент». Редактор наклонился вперед, высосал устрицу из ее перламутровой раковины, бросил на тарелку и откинулся на стенку кабинки.

– Дружище, разве вы не читаете таблоид, который Лэндис штампует каждую неделю?

Тэтчер допил кофе, на сей раз не сдобренный огненной водой.

– С таким же успехом можно спросить: разве вы не пьете вайнлендскую воду?

– Тогда вы должны знать: в раю нужды нет. – Что-то словно ожило в Карруте, когда он произнес эти слова. – Каждый акр земли в Вайнленде зелен, как берега Нила. Каждая емкость через край наполнена плодами урожая! Каждый фермер состоятелен, и всем каменщикам хорошо платят. Многие из этих людей сами в это верят и только удивляются: почему же они ходят голодными?

Тэтчер, тоже оголодав, принялся методично поглощать свою долю устриц. Это был еще один пункт его воздержания с момента свадьбы. Роуз и Аурэлия презирали устриц из-за того, что они дешевы, похожи на улиток, напоминали им о Бостоне и наводили на плотские ассоциации; таким образом, обозначалась непреодолимая пропасть между вкусами этих женщин и его собственными. (Хотя по последнему пункту Роуз имела существенное личное несогласие.)

– Я читаю саморекламную газетенку Лэндиса, – ответил Тэтчер. – Моя соседка сравнивает его с Финеасом Барнумом.

– Ваша соседка – мудрая женщина. Не сомневаюсь, что Лэндис согласился бы со знаменитым утверждением Барнума: реклама для товара – то же, что навоз для земли.

Тэтчер улыбнулся:

– Он сильно повышает урожай.

– Наш город погребен под этой субстанцией.

– Я отдаю себе отчет в уловках Лэндиса именно потому, что читаю о них в «Индепендент». Если о ком-то и можно сказать, что он трубит в рог Гавриила, так это о мистере Карруте.

– Если бы так!

– В последние месяцы вы стали проявлять чрезвычайную смелость в критике Лэндиса. «Принц совершает заграничное путешествие, надеясь затмить Ее Королевское Величество». Даже жену капитана не щадите. Должен заметить, что я впечатлен.

– И самый звучный рог не достигнет ушей глухого.

– Вы скромничаете. Уверяю вас, у вашей газеты есть свои читатели.

– Не всегда все идет так, как задумано. Крестьянам не нравится слушать про то, как их использовали, заставив платить за землю, которая отойдет обратно Лэндису, как только у них случится первый неурожай. Они отказываются верить, что их обманным путем вовлекли в приумножение богатства хозяев города.

– Никому не приятно слышать, что он глупец.

– Но они слышат это и все равно упорствуют. Лэндис трубит повсюду об эгалитарном Вайнленде, где каждый имеет равный шанс с другими, и все попадаются на это, как кошки – на сметану. Все – за великого капитана, а он тем временем связывает их кабальными договорами и пожирает их души и собственность. Каким-то образом ему удается заставить их идти против собственных интересов.

– Им приятнее считать себя людьми, вот-вот разбогатеющими, чем бедными.

– Деликатное дело – говорить правду. Пока Лэндис сочиняет для них лживые россказни об их счастливом будущем, которые они сами же и повторяют, они будут верить в свой шанс. В то, что они вот-вот разбогатеют, как вы выразились. Нужно только дождаться своего часа. А пока, Господь милостив, деревья будут приносить плоды, а лекции в Плам-Холле будут стоить пятнадцать центов. Потому что никогда в этом городе не было ни взрослого, ни ребенка, у которого не нашлось бы лишних пятнадцати центов… – Каррут сделал паузу, чтобы доесть устрицу, – …а потом является некий Гринвуд и меняет правило. Интересно, в чем источник такой влиятельности.

– Нет у меня никакой влиятельности. В настоящий момент я даже не совсем уверен, друг вы или недруг, мистер Каррут. Но в чем я не сомневаюсь, так это в том, что вы ошибаетесь относительно моей влиятельности.

Каррут перегнулся через стол и хлопнул Тэтчера по плечу. Дважды. В порядке демонстрации дружбы, очевидно.

– Во мне можете быть уверены. Так же как в том, что мы знаем, кто наши общие враги.

– Враги… Я стараюсь их не наживать. Порой мне кажется, что это дело всей моей жизни.

Каррут рассмеялся так, что у него затряслись плечи. Этот человек был начисто лишен сдержанности и фальши. Тэтчер представил, что в иных обстоятельствах это могло подкупать.

– Я родом из Барсучьего штата, – сообщил он. – Его так назвали шахтеры, первые поселившиеся там трудяги. Зимой, чтобы выжить, им приходилось зарываться в норы в горах, как барсукам. – Каррут наклонился вперед, опершись на локти. – Я – младший из трех братьев. Вернее, был им. Старший погиб под рухнувшим штабелем бревен, когда работал на хозяина, который не терпел никаких жалоб на отсутствие мер безопасности труда. Второго убило ударом молнии за десять минут до конца смены на сортировочной станции. Так я усвоил, что значит быть барсуком, мистер Гринвуд. Это к вопросу о том, как построить карьеру, не нажив врагов. Невозможно вырыть достаточно глубокую нору. Приходится стоять и смотреть им в глаза.

– Думаю, мне лучше пойти домой, к жене, мистер Каррут.

– А мне – к своей. У вас есть дети? У меня их пятеро. Три девочки и два мальчика – все хулиганы. Но ни одного анархиста в роду. Я полный неудачник.

– Я их знаю? Среди моих учеников нет ни одного по фамилии Каррут.

– Пока нет. Старшие пойдут в школу на будущий год, близнецы, а потом – их сестра. Эта троица – настоящая банда. Вдруг стали стыдиться отца. Предпочитают заискивать перед своими приятелями в нарядных кринолинах и сияющих башмаках. – Он наклонился вперед. – Они желают ездить верхом. С богатыми девочками.

Тэтчер сочувственно улыбнулся, потому что сам каждый день слышал подобное от жены. И тут он почти физически ощутил порыв вдохновения: он мог кое-что подарить Роуз. Не золото, ладан и мирру, но потенциально нечто более полезное. И это ему по средствам.

– А их приятели, с ними можно договориться?

Каррут покачал головой.

– К сожалению, нет, на сегодняшний день. Хотя мои цыплята не оставляют стараний. У них стойкость – как у революционеров, за неимением ничего другого. Но нарядные кринолины, по-моему, являются входной платой.

Нарядных кринолинов у Роуз хоть отбавляй, не говоря уж о редкой способности располагать к себе людей – талант, которого, скорее всего, недостает дочерям Каррута. Тэтчер представил этих несчастных «цыплят», унаследовавших от отца широкую кость и репутацию. Но для очаровательной Роуз достаточно будет пары сапог для верховой езды, красиво упакованных и обвязанных лентами, с приложенным к ним расписанием верховых прогулок, согласованным с компанией наездников. У двух коллег Тэтчера – учительницы танцев мисс Данвидди и мисс Хирстбергер, преподававшей французский язык и называвшей себя «мадемуазель», – отцы владели конюшнями. Обе без зазрения совести расспрашивали Тэтчера о привычках и гардеробе его жены. Он может свести Роуз с нужными людьми, и лошадь появится сама собой, а за ее содержание будет платить кто-то другой. Сердце Тэтчера наполнилось некой субстанцией, которая была легче крови и даже воздуха.

– А вы? Уже обзавелись потомством? – поинтересовался Каррут.

– Пока нет. Я новичок в семейной жизни. Живу вместе с тещей, она, похоже, до сих пор надеется, что дочь сумеет найти мужа получше меня, и с проказницей-свояченицей, считающей, что ее сестра украла приз. Будь я Иаковом, полагаю, мне пришлось бы трудиться в поте лица еще семь лет и жениться на ней тоже.

– Не слабо для человека, делом жизни которого является стремление не нажить врагов. Насколько я помню, Лия и Рахиль всегда были готовы перегрызть глотки друг другу. – Каррут улыбнулся. – Но они не винили Иакова, правда? Обменивались мандрагорой за право спать с ним.

Тэтчер промолчал, решив, что лучше поскорее закончить беседу. Его спутник снова достал фляжку и с торжественным видом наполнил их чашки.

– Я специально искал вас сегодня вечером. У меня к вам важный разговор. Это касается Катлера.

– Катлера?

– Вашего работодателя.

– Во всяком случае, пока.

– С которым у вас возникают затруднения.

Тэтчер почувствовал, как у него похолодели конечности. Ему не больше, чем любому вайнлендскому крестьянину, хотелось выслушивать краткое изложение его бедственного положения.

– Жаль, но ваша вражда вышла за школьные стены. Я случайно услышал, как Катлер обсуждал ее с Лэндисом. В прошлый четверг, в кулуарах собрания городского совета.

– С Лэндисом?

– Катлер рассказывал ему о вашей кампании, имеющей целью протащить дарвиновскую ересь в его учебное заведение. Считаете, что я это придумал?

– Нет. – Еще полминуты назад Тэтчер мог встать и уйти.

– У вас в школе есть поддержка?

– Не знаю. Я занимаюсь с учениками в своем классе. У других учителей другие заботы, все стараются выслужиться. Нас нанимают всего на год. Система устроена так, чтобы превращать коллег в логово беспринципных приспешников.

На лице Каррута появилось выражение озабоченности.

– Катлер хотел получить совет от Лэндиса. Он считает, что ваша вражда деморализует школу.

– Вражда требует наличия двух активных участников. Я же просто подал ходатайство и получил отказ. Вот и все.

– Не для такого человека, как Катлер. Он воспринимает любое несогласие как вызов его власти и не успокоится, пока не подавит «бунт». Так и Лэндис ему посоветовал.

– Вам удалось это случайно услышать?

– Особое свойство моей профессии. Даже такой буйвол, как я, умеет становиться невидимым. – Каррут поводил рукой в воздухе, как бы стирая себя. – Тем более для таких людей, которые мнят себя большими и важными.

Тэтчер закрыл глаза.

– Что посоветовал ему Лэндис?

– Чтобы поймать крысу, нужно выманить ее на открытое пространство. – Каррут потянулся через стол и похлопал его по руке, словно хотел разбудить. – Простите. Это мерзкий человек. Но лучше знать, чем пребывать в неведении, правда?

Тэтчер так не считал.

– Какую же ядовитую приманку следует использовать, чтобы выманить эту крысу?

Каррут огляделся, то ли чтобы посмотреть, не подслушивает ли кто, то ли чтобы дать знак официантке принести еще кофе, а потом снова наклонился вперед, опираясь на локти.

– Коллоквиум.

– Что?

– Нечто вроде диспута перед всей школой.

– Ах, это. Один из любимых приемов Катлера. Каждый учитель обязан доказать свою компетентность перед общим собранием школы. Не только перед учениками, но и перед педагогическим коллективом, который должен ему оппонировать. Они были бы рады часок отдохнуть от своих обязанностей, но Катлер настаивает, чтобы мы все присутствовали, учились друг у друга, словно пчелы, собирающие пыльцу.

– Ваша очередь быть такой пчелой не за горами.

Тэтчер пожал плечами.

– Я намерен кратко обобщить великие практические достижения нашего просвещения, такие как метод хирургической антисептики Джозефа Листера, Луи Пастер и бактерии. Никто не выступает против науки, когда она избавляет его от смерти и гниения.

– Вам дано право самим определять тему лекции?

– Да. То есть теоретически нет. Катлер обставляет это как дискуссию. Он лично сидит на сцене с докладчиком и время от времени задает наводящие вопросы. «Прошу вас, объясните, сэр… Продолжайте…» Но большей частью на протяжении всего действа он спит, как учителя и ученики в зале.

– Значит, Катлер будет там, чтобы задавать вопросы?

– Да. Но он… Я даже вообразить не могу, чтобы он поднял запретную тему Чарлза Дарвина.

Странные, полуприкрытые тяжелыми веками глаза Каррута встретили взгляд Тэтчера.

– Друг мой, а вы все же представьте.

Мэри раздвинула в стороны завесу из плюща и открыла дверь каретного сарая. Внутри было тихо. Покрытый сухим шламом пол заглушал их шаги. Стены были сделаны из необработанной древесины, рассеянный свет проникал внутрь через запыленные окна, вызывая у Тэтчера ассоциацию с часовней. В одном углу из маленьких вулканов изливались кипящие лавы темных муравьев.

– Мои друзья полиэргусы, – пояснила она. – А это моя ботаническая коробка. Вероятно, Сельма принесла ее сюда. – Она быстро подошла и убрала свой васкулум со стола, заваленного гербарными прессами. В белом оконном свете Мэри выглядела как девочка или сильфида, чувствующая себя тут совершенно счастливой. Тэтчер догадался, что ее муж никогда здесь не бывал.

– Да, не бывал, – подтвердила она. – После того как мистер Ньюкомб забрал отсюда свою коляску, Джозеф об этом месте и думать забыл. В печальные времена это было мое убежище. Здесь я проводила свои опыты. – Мэри посмотрела на Тэтчера. – А теперь мои изыскания произвели и скандальный захват моей гостиной, не так ли?

– Если это и скандал, то счастливый – для пауков и мухоловок. Им бы здешний холод не понравился.

– Господи! Вам холодно? Могу принести глиняную бутыль… – Она помрачнела, и Тэтчер мысленно отругал себя. Он для нее – еще одна обуза в мужском обличье.

– Мэри, прошу вас, ничего не надо. Вы и так слишком много уже мне дали. – Он слегка приобнял ее за плечи для убедительности, но смутился, увидев в окно собственный дом. Как они будут выглядеть, если кто-нибудь заметит их оттуда? Как любовники? Или просто как двое друзей: высокий мужчина и маленькая сильфида, состоящие в заговоре. Тэтчер убрал руки и отвернулся от окна. – Это именно то, что мне нужно. Холодный воздух укрепит мой дух против врага, пока я готовлюсь к схватке.

Дома оказалось невозможно ни писать, ни репетировать речь – все комнаты были полны женщин со своими жалобами. Грейси не разожгла камины как следует, в столовой от стены отклеился кусок новых обоев, Полли нужно немедленно войти, чтобы забрать собак, или Роуз – прогнать их. Убежище Мэри идеально подходило ему. Тэтчер заметил лестницу, ведущую наверх через люк, а также узкую койку в дальнем углу напротив муравейников, аккуратно застеленную одеялом.

– Мэри, в печальные времена вы сбегали сюда насовсем? Простите, если мой вопрос слишком прямолинеен. Я ловлю себя на том, что сержусь на человека, которого никогда не видел.

– Это лишнее. Джозеф и так нажил себе столько врагов, что хватит до конца жизни. А кроватка – для Сельмы. Она спит здесь, когда ее отец напивается и она боится возвращаться домой. Им пришлось переехать в меблированные комнаты – место, судя по всему, ужасающее. Сельма приходит сюда еще и молиться.

– Я бы с удовольствием последовал ее примеру. Признаюсь, я тоже в ужасе.

– От предстоящего выступления перед комнатой, полной детей?

– Перед актовым залом.

– Но вы делаете это каждый день. Разница лишь в масштабах. Это мне простительно трепетать, как пугливой мыши, когда я, крайне редко, читаю лекции по ботанике. Вам – нет.

Тэтчер едва ли мог представить Мэри «пугливой мышью» после того, как видел ее царственно шествующей через болота или в окружении ее женского клуба паучих – строительниц башен. Она бесстрашно отдавалась общению с любым человеком, обладающим живым умом, будь то Чарлз Дарвин или возница мистер Фоггетт. И лишь изредка ему доводилось видеть Мэри в обычном обществе, в котором ее робость превосходила даже его собственную.

– Это – не то, что приходится делать каждый день, – возразил он. – Мои ученики могут игнорировать меня, но они делают это без злого умысла. Катлер коварен. Сколько бы я ни пытался свести свою лекцию к науке и рациональному мышлению, он найдет хитроумный способ втянуть меня в разговор о Дарвине.

– Ну и прекрасно. Поговорите о Дарвине.

– Поговорю когда-нибудь. С учениками, способными слушать. Однако в этом так называемом лицее одно упоминание его имени даст Катлеру повод закончить мою и начать свою лекцию. Он считает, что имеет право. Мэри, он не знает о Дарвине ничего, но ненавидит обсуждать любые методы научного поиска. Его научный бренд – это доктрина, составленная из библейских стихов и образов святых.

– Странная получается у него наука.

– Странная и зловещая. Ему не требуется никаких доказательств, чтобы заклеймить меня как колдуна. Прямо на глазах у учеников он разложит погребальный костер и сожжет меня.

– Вы описываете поведение напуганного человека. Полмира боится Дарвина, а другой половине еще только предстоит узнать о нем. Но Катлер, похоже, более конкретно боится вас. Почему?

Тэтчер вгляделся в ее лицо: открытая, доверчивая наивность и не подвергавшаяся испытанию отвага.

– Я знаю, что вы чувствуете себя в своей работе изолированной, Мэри. Однако изоляция милосерднее, чем волчье логово амбициозных мужчин, через которое приходится пробираться мне.

Вид у нее снова стал страдальческим. Тэтчер принизил ее. Как трудно говорить о мужских проблемах с женщиной!

– Простите. Я выдвинул необдуманное предположение. Вы работаете вместе с коллегами, как и я, так что знаете, каковы они, мужчины. Они боятся тех, кто может выставить их дураками, и, чтобы защитить себя, поступают так с другими.

– Не исключено. – Его слова ее не убедили.

Мэри провела всю жизнь среди нетипичных мужчин, сообразил он, и в хорошем, и в плохом смысле: проклята в браке и благословенна в научных связях.

– Вам повезло, – заметил он. – Это не предположение, а наблюдение. Такие мужчины, как Дарвин и Грей, – честные исследователи, работающие на границе нового мира. Интересно, как вы их нашли?

– Я написала им. Как раз по этой причине.

– А вот я застрял в арьергарде. Катлер – руководитель старой закалки. Такие, как он, опасаются новых взглядов, потому что боятся лишиться своих с трудом завоеванных полномочий и оказаться перед необходимостью вновь карабкаться вверх с нижней ступеньки.

– Но вы ведь не требуете от Катлера быть тем, кем он не является. Почему же нужно отказывать вам в праве снабдить инструментами познания тех, кто идет за ним?

– Его объяснения путаны и фантастичны, и ему это известно. А Дарвин объясняет географию распространения видов с изумительной простотой, не идущей ни в какое сравнение с опорами и горгульями ангельских мостов Катлера. Его странная наука – рушащийся дом. Если я научу молодые глаза наблюдательности, они увидят трещины в его конструкции вселенной.

– Полагаю, его лекционный тур продлится недолго, если он не принимает вообще ничего нового.

– А он обращается к тем, кто ничего нового и не желает.

– И кто составляет на сегодняшний день большинство человечества, – подхватила она.

– Да. Они жаждут малейших крупиц информации, которая подтвердила бы их старую привычную философию. – Тэтчер вспомнил буйство, которое видел на бостонской площади; чучело Дарвина, болтающееся на фонарном столбе; толпу, обезумевшую от страха перед перспективой утраты своих удобных старых убеждений и необходимости принять новые. Но если такова природа человека, удивлялся Тэтчер, то почему он и его приятельница так легко отказались от старых устоев? Наверное, оба они имели тактическое преимущество: воспитание в пансионе, где училась Мэри, превратило ее в пустой сосуд, а Тэтчер начинал свою жизнь в темной беззащитной семье, не знавшей никаких философских принципов, в доме, где не было ни одной книги, достойной этого названия.

– Такова природа нашего времени, – произнесла Мэри. – Опасного, как вы когда-то сказали. Мы – народ обездоленных, сожженный едва ли не дотла. А люди желают комфорта.

– Да, – кивнул он. – Они хотят быть плотно замкнутыми в безопасности своей тыквенной оболочки.

– А возмутительный мистер Гринвуд пытается выдернуть мироздание у них из-под ног, – добавила она, лукаво подмигнув ему.

– Подстрекаемый скандальной миссис Трит.

– Предоставляю вас вашим трудам, – добавила она и ушла. И Тэтчер сразу начал скучать по ней.

Картина, представшая перед ним с высоты подиума, была ужасна: скопление человеческих лиц – и ни одного представителя других биологических видов. Разве можно оказать какое-то разумное влияние на жизнь со сцены актового зала или сделать полезное заявление, находясь в подобном положении? Тэтчеру не доводилось обращаться к аудитории более многочисленной, чем хилая дюжина учеников одного класса. Здесь, как заметила Мэри, присутствовал лишь расширенный состав того же класса с вкраплением учителей, твердо намеренных пренебрегать всем, что он собирался говорить. Но подобная оценка ситуации никоим образом не способствовала успокоению нервов.

По крайней мере, эту аудиторию Тэтчер, похоже, интересовал меньше, чем пустое кресло справа от него. Он, как зрители, не сводил глаз с этого кресла, парного тому, на котором сидел сам: ситцевая обивка в бело-зеленую полосу, c бледными пятнами от чая на роскошных подлокотниках. Кресла принесли из кабинета Катлера, обстановкой смахивавшего на бордель, нарисованный кистью Бугро[124]. Было предсказуемо, что Катлер появится только в самую последнюю минуту, предоставив Тэтчеру выставлять себя на сцене в роли барнумовского «а это еще кто такой?», чтобы травмировать его и обеспечить Катлеру положение первостепенной важности. Тэтчер молился, чтобы этот день стал днем, когда помпезность наконец сублимируется из твердого состояния в газообразное и испарится, оставив его здесь, внизу, вести интервью с самим собой.

Но вот явился он, шагая по проходу между стульями, словно борец, выходящий на ринг. Тэтчер постарался сохранить контроль над функциями собственного тела.

– Приветствую! Приветствую всех! Ученики, уважаемые преподаватели, я благодарю вас… – Оказавшись на сцене, Катлер слегка поклонился от пояса, плотно прижимая руки к бокам, – движение, рассчитанное на аплодисменты. Все присутствующие повиновались. Всего за один семестр он сумел настроить этот коллективный ученический организм, как музыкальный инструмент. – Сегодня я прошу вашего особого внимания: перед нашим лицеем выступит преподаватель естественных наук мистер Гринвуд. Как вы знаете, лицей был местом, где располагалась Школа перипатетиков Аристотеля…

Тэтчер не мог позволить себе утратить концентрацию в самом начале матча, но вступление Катлера было, как всегда, бессвязным. Он напряженно ждал ключевой реплики, и вот она последовала:

– …и без дальнейших проволочек я представляю вам мистера Гринвуда.

Тэтчер встал, чтобы принять его рукопожатие, затем они оба сели, слегка развернувшись друг к другу, как было принято на подобных цирковых представлениях. Тэтчер расстегнул одну пуговицу на пиджаке, сосредоточил взгляд на крепкой дверной притолоке в конце зала и произнес первую фразу лекции, которую один день писал и четыре дня учил наизусть в каретном сарае Мэри. Он планировал во время своей лекции, наподобие запряженного в плуг мула, вспахать историю прикладной науки от законов движения планет Кеплера до современных прорывов Листера и Пастера, таким образом избегнув всех вопросов о теории Дарвина. А если удастся, не упоминать слово «эволюция», называя процесс «происхождением с модификацией»[125]. Этим трюком пользовались сами Дарвин и Эйса Грей. Несколько минут Тэтчер лелеял мечту, что удастся на одном дыхании, без пауз проговорить все отведенное ему время и в завершение мысленно потрясти кулаками в знак победы. Страдающий от кислородного голодания мозг Тэтчера, словно бы отделившись от него, поплыл вверх, как наполненный горячим воздухом шар. По мере приближения к XVIII веку он периферийным зрением уловил нетерпеливое шевеление справа: верхняя часть тела Катлера склонилась вперед – нож наточен.

– Простите, мистер Гринвуд… – прервал его Катлер довольно грубо, не дожидаясь паузы, поскольку другой возможности Тэтчер ему не предоставил.

– Профессор Катлер?

– Давайте проясним. Вы описали открытие клетки мистером Гуком в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году.

– Да.

– И вы коротко упомянули о его современнике, который опроверг теорию самопроизвольного зарождения жизни. Пожалуйста, расскажите нам более подробно об этом мистере Реди. Или правильнее его называть синьором Реди? Кажется, этот джентльмен был итальянцем[126]?

– Вы абсолютно правы. Франческо Реди был итальянцем, как и множество других великих новаторов, а также как некоторые мои ученики, о чем они мне сами поведали. – Тэтчер повернулся к залу и улыбнулся в знак единения со всеми сидевшими в нем Персичетти и Петрофаччо. Потом снова обратился к Катлеру: – Я не считаю себя экспертом по трудам Реди, но мой профессор в Гарварде с почтением относился к нему как к отцу нашей научной отрасли, основателю экспериментальной биологии. – Гарвард был упомянут осознанно, в качестве шпильки. Катлер не учился ни в каком университете.

– Просветите нас, пожалуйста, как ему это удалось?

– С помощью экспериментов с личинками, сэр.

Смешок, пробежавший по залу, идеально совпал с замешательством, отразившимся на лице Катлера. Тэтчер чуть-чуть расслабился. Катлер, может, и настроил этот коллективный инструмент, но широта диапазона, доступная Тэтчеру, находилась за пределами возможностей его оппонента.

Катлеру не хватало эрудиции, чтобы высказаться на тему личинок.

– Что ж, сэр. Впрочем, ради наших юных дам надеюсь, что вы не планируете повторять эти эксперименты.

– Я нахожу юных дам из моего класса совершенно такими же умными и любознательными, как их однокашники-юноши, профессор Катлер. И это наше счастье, потому что количеством они втрое превосходят нас, мужчин. – И снова аудитория отреагировала довольным шепотком. – Но нет, мы не собираемся повторять знаменитый эксперимент Реди. Однако я с удовольствием описал бы его присутствующим. Раз вы спросили.

Катлер промолчал.

– Вот и отлично. В старые времена люди верили, что живые существа могут происходить из неживой материи. Они думали, что рыбы выпрыгнули из ила, например, а мыши – из ларей с зерном. Личинки же якобы спонтанно зародились в гниющем мясе. Они ведь наблюдали подобное каждый день. Но они смотрели недостаточно внимательно. Именно Реди первым осуществил по-настоящему научный эксперимент, чтобы проверить эту гипотезу. Он положил по куску свежего мяса в две склянки, одну оставил открытой для доступа воздуха, другую накрыл куском ткани. Через несколько дней мясо в открытой склянке кишело… – Тэтчер сделал паузу и почтительно поклонился своему начальнику, – …скажем так, живыми существами. Личинками. А в накрытой склянке ничего подобного не произошло. Реди заметил только личинок, ползавших по внешней поверхности тряпицы. Там, где мухи отложили яйца, не имея возможности проникнуть внутрь. Он доказал, что жизнь происходит только от жизни. Она не возникает спонтанно из мертвой и в корне отличной материи. Так Реди развенчал долго существовавшую теорию самопроизвольного зарождения.

Катлер кивнул, но это оказалось лишь хитрой уловкой: на самом деле клыки уже были обнажены, и змея изготовилась к прыжку.

– Тогда как вы, или, если угодно, синьор Реди, люди науки, объясните происхождение первой жизни на земле?

– Это очень просто, сэр. Мы не объясняем. Что восхищает нас в эксперименте Реди, так это простота решения. Гипотеза заключалась в том, что личинки происходят непосредственно из мяса, без участия мух и яиц. Уберите мух и яйца с мяса – и гипотеза перечеркивается наглядностью результата.

– Понятно. Вы задаетесь незначительными простыми вопросами и удовлетворяетесь незначительными простыми ответами.

– Простые ответы часто ведут к большим истинам. В этом случае сотни ученых проводили подобные опыты с другими видами материи в течение многих лет и не обнаружили ни одной формы жизни, спонтанно возникшей из неживой материи. Это приводит нас к современному ученому Луи Пастеру, он экспериментировал с бутылками самой разной конструкции, чтобы…

– А кто-нибудь из этих ученых доказал, что…

Тэтчер проигнорировал то, что его перебили.

– …изобрести бутылку, которая способна поддерживать в себе стерильную среду и исключает возможность загрязнения со стороны внешнего воздуха.

– А кто-нибудь из этих ученых доказал, – требовательно повторил Катлер, потому что игнорировать его никому позволено не было, – что Бог не создал все формы жизни на земле своей волей, из хаоса?

Тэтчер посмотрел на него.

– Сэр, никто не в состоянии изготовить настолько большую бутылку.

На этих словах аудитория «самопроизвольно ожила». Даже мадемуазель Хирстбергер оторвалась от своего журнала. Катлер изображал самообладание, но Тэтчер распознал избыточную помпезность в его модуляциях, свидетельствовавшую о ярости.

– Кажется, вы находите Священное Писание забавным, мистер Гринвуд, а вот я – нет, и мой долг воспитателя состоит в том, чтобы прививать такое же уважение к нему своим ученикам. – Он обернулся к залу, и у Тэтчера сжалось сердце. Катлер много лет разъезжал по стране в качестве оратора. Он не проиграет в их состязании.

– Дети, пусть вас не смущает то, что вы услышали сегодня с этой сцены, потому что у нас есть доказательство Божьего плана для нашей удивительной планеты. Разумеется, есть. Это наша святая Библия. И в эту истину верят все люди. Никакой добросовестный ученый не станет даже пытаться украсть у нас Божии обетования человеку. А что это за обетования?

Внезапно Катлер повернулся к Тэтчеру, как бы приглашая его продолжить свой марш к современному просвещению.

– Прошу прощения, я не совсем понимаю, какие обетования вы имеете в виду. Вы позволите мне продолжить разговор о Луи Пастере?

Катлер печально покачал головой, разделяя с аудиторией свое глубокое сожаление по поводу поведения Тэтчера.

– Договор, который Всемогущий заключил с человеком. Как кто-то из нас может забыть Его данные нам обещания? Господство человека над землей. Дар членораздельной речи, разума, свободной воли. Падение и искупление. Как можем мы забыть воплощение Вечного Сына и снисхождение Святого Духа? Эти дары никак не согласовываются ни с какими рассказами о Творении ином, нежели священное. Дети, не позволяйте унижать себя. Вы были созданы по образу и подобию нашего Спасителя.

Катлер снова повернулся к Тэтчеру и взмахнул своей единственной рукой, словно выпроваживая его этим жестом за дверь.

– Теперь, когда мы кое-что прояснили, прошу вас, продолжайте выступление.

Сложив ладони домиком и чувствуя бешеное биение пульса, Тэтчер соображал, как выбраться из-под обломков крушения. Он начал со своего мнемонического приема «пакет конфет»: Птолемей, Авиценна, Коперник, Евклид, Тилли – Кювье, Ом, Ньютон, Фарадей, Ескулап, Тревиранус. Но куда подевались Оккам и Галилей? С Реди он справился более чем адекватно, но существует еще какой-то трюк для современных ученых, который совершенно вылетел у него из головы. Пастер, Левенгук, кто-то еще, Пристли. А куда вставить Джоуля и Келвина? А еще Бэкона? Первопроходец-эмпирик Бэкон остался за бортом. Проклятие. Тэтчер услышал слабый отчаянный всхлип, непроизвольно вырвавшийся из собственного горла. Спасения больше нет, у него перепутались все столетия. Он потерял работу.

Только ненавистная зима в самом своем зените могла породить этот дьявольский гибрид ветра, снега и ледяного дождя, который жалил лицо. Тэтчер низко надвинул шляпу и поспешил удалиться от школьного здания как можно быстрей и как можно дальше. Семестр закончился, и каникулы начались с такого унижения! Если он и пожелал своим ученикам счастливого Рождества, прежде чем отпустить их, то теперь совершенно этого не помнил. Кишки у него буквально свело узлами, лицо горело, обувь не соответствовала погоде, и вдруг, ниоткуда, кто-то объявился рядом – «медведь» в пальто.

– Молодец, приятель! Стены Иерихона дрожат, я ощущаю это.

– Каррут. Вы выбрали отвратительный день для прогулки. Я же вам говорил, что я – не ваш человек.

– Не мой человек? В противостоянии тиранам? Тогда что я наблюдал?

– Черт возьми! – Тэтчер почувствовал, что его вот-вот вывернет под одним из проклятых кленов Лэндиса. – Только не говорите мне, что вы были свидетелем моего бесчестья. Не надо!

Каррут кивнул.

– Вы суете свой нос во все, что происходит в этой деревне? Зачем тратить время попусту на какое-то ничтожное школьное собрание?

– Вы полагаете, я мог его пропустить?

– Мне бы этого хотелось. Мне бы хотелось, чтобы ни вас, ни меня там не было. А теперь, полагаю, вы опишете все это в своей газете. Как вам понравилось представление: крысу выгоняют из ее норы?

Смех Каррута был более веселым, чем требовала шутка.

– Приятель, крысу выгнать не удалось. Этот прокисший фанатик сам полез в нору со своими блестящими пистолетами. Он был готов гнать вас до самого земного ядра.

– Да.

Тэтчеру казалось, что теперь он понимает, какие страдания испытывали святые, с которых заживо сдирали кожу. Но Каррут похлопывал его по спине, словно поздравляя.

– А вы тем не менее выбрались оттуда живым! Я видел людей, которые от артиллерийского обстрела получали менее жестокие раны, чем вы сегодня, но вы выстояли! Революционная стойкость, мой друг.

– Вы действительно так считаете? Что я выстоял?

Тэтчер продолжал нестись на восток по Сливовой улице чуть ли не галопом, стремясь убраться подальше от этого места. Но куда? Вернуться домой к Полли и Роуз с их праздничным настроением было невыносимо. В этот момент ему вообще не хотелось видеть человеческих лиц, чтобы не сочинять приемлемую версию сегодняшних событий, но и одному оставаться было невмоготу, нигде. Любое место на земле было сейчас адом для Тэтчера Гринвуда.

– Вы держались молодцом.

– Я развалился на куски окончательно после того, как Катлер призвал всадников Апокалипсиса, чтобы попрать Просвещение.

– Где-то в середине у вас возник момент замешательства, но вы быстро снова взяли себя в руки. Я и заметил это лишь потому, что сам боюсь толпы и, соответственно, знаю симптомы такого страха.

– Вы? – Этот медведь в мужском обличье, испуганный? Такое было невозможно себе представить.

– Вы выстояли до конца, Гринвуд. Разве вы не слышали, как подбадривали вас ученики. Они увидели своего наставника в отличной форме, сошедшегося лицом к лицу со старым капитаном Ахавом[127] и отразившего его атаку саблей рационального мышления. И личинками!

– Вы путаетесь в действующих лицах. Враг капитана Ахава был китом-маньяком, а у Ахава была деревянная нога, а не крюк вместо руки.

– Ох уж мне эти эмпирики! Может человек позволить себе небольшую поэтическую вольность?

– Если только не в своей газете, Каррут.

В конце концов, его яд проел толстый панцирь. Каррут затих. Тэтчер уже сожалел о своих выпадах в его адрес, ведь Каррут желал ему добра, был другом, по его собственным словам, знавшим, кто их общие враги.

– Простите. Вы и ваша газета – редкий глоток честности в этом городе. – Каррут пожал плечами. – Оставьте меня. Идите к своим бандитам, Каррут. Они ждут счастливого Рождества. Я сейчас – плохая компания для кого бы то ни было, даже для моей жены и остальных членов семьи.

Каррут хлопнул его по плечу.

– Женщины полезны для поднятия настроения. Сегодня просто выдался плохой день, друг мой. Но даже после самых плохих дней вроде этого солнце не перестает всходить.

– Нет. Это был невыносимый день в конце невыносимого года в невыносимом городе, где даже деревья издевательски принуждены к конформизму. И где я отдал бы все, что имею, за глоток виски.

– Тогда пошли со мной. Можете рассчитывать даже на несколько глотков. И это обойдется вам дешевле, чем вы думаете.

– Как? В этом городе без салунов прямо при свете дня?

– Здесь и сейчас. У меня есть превосходные внутренние источники.

Каррут взял Тэтчера под руку, развернул к югу, а потом отпустил. Засунув руки в карманы и склонив головы против ветра и метели, мужчины пересекли разукрашенную Лэндис-авеню и направились к лишенной всякого убранства улице позади паровой мукомольни.

– Вы – кладезь сюрпризов, Каррут.

– Такова, полагаю, сфера моей деятельности. – Он бросил на Тэтчера странный взгляд: его лицо, едва видное между низко надвинутой шляпой и поднятым воротником, сморщилось в гримасе. – Мы предпочитаем называть их сенсациями.