Снаружи едва забрезжил свет, когда она впустила в дом девушку. Уилла, в полусне сидя на диване, кормила Дасти и пребывала в таком трансе, что ей потребовалось не менее минуты, чтобы распознать звучавшее в голове равномерное биение: кто-то стучал в сетчатую дверь кухни. В этой стороне дома не было разболтавшихся во время последнего урагана частей, которые хлопали бы на ветру, и это не было пульсацией в затуманенной от недосыпания голове Уиллы. Вместо того чтобы принять ибупрофен, пришлось положить Дасти в детскую переноску и идти открывать дверь.

А там – волосы цвета фуксии и плоть, изрешеченная пирсингом. Какая-нибудь приятельница Тиг, возможно по ресторану. Хотя созвездие «болтиков» на лице не особо подходит для службы питания. Впрочем, Уилла не являлась специалистом в этой области, как ей неоднократно указывали.

– Я увидела, что тут горит свет, – объявила девушка и продолжила тараторить без умолку так, что огорошенная Уилла даже не заметила, как та очутилась уже внутри. – …мой брат говорит, что это аккумулятор, понимаете? Но это неправильно, это точно зажигание… – Она назвала свое имя, но оно сразу вылетело у Уиллы из головы. Гвендолин?

– Простите, вам нужен телефон? Э-э-э… нет? – Уилла сообразила, как глупо это прозвучало. Какой бред: идти в чужой дом, чтобы воспользоваться телефоном. Да и не было у них стационарного телефона. – Вы ведь не ко мне пришли? Садитесь. – Она указала на обеденный стол. – Не знаю, проснулся ли уже кто-нибудь еще.

Бегло взглянув на часы, Уилла удивилась: почти восемь, а еще темно. Никогда ей не привыкнуть к этой джерсийской зиме. Дасти надрывно кричал, и не без основания: кормление interruptus[99]. Быстро нырнув в кухню, чтобы включить кофеварку, она снова взяла его на руки и села за стол напротив девушки, предприняв отважную попытку изобразить общительность. Уилла не сварила кофе раньше, тщетно надеясь, что эта бутылочка может оказаться для нее с Дасти лишь сном interruptus и после они снова лягут в постель. Приложив к плечу, она качала малыша, пытаясь успокоить, чтобы продолжить кормление. Момента вторжения спавшая Дикси не слышала из-за глухоты, но теперь подняла голову и изучала незваную гостью. Это заняло всего минуту; не обнаружив угрозы, собака вздохнула и снова уронила подбородок на пол.

– Итак, – сделала новую попытку Уилла, когда Дасти был благополучно устроен в изгибе ее руки с бутылочкой во рту. – Вы знакомы по работе?

– Он вообще здесь? – Посетительница осмотрелась вокруг, наконец ее взгляд сосредоточился на том, что Уилла держала в руках. – Господи Иисусе! Младенец?

– Как насчет того, чтобы попробовать еще раз и построить предложение полностью?

Десятилетиями Уилла исправляла грамматику друзей своих детей, увы, безо всякого толку. Та, что сейчас сидела напротив, задание отклонила, однако продолжала наблюдать за младенцем, пыхтевшим над своей бутылочкой, словно это была первая трапеза в его жизни: ритмично всасывая и глотая, он не отводил глаз от лица Уиллы. Так проходили все кормления: они вызывали у малыша радость, какой в остальное время его микроперсона не испытывала. Генетическая память, объяснял Яно, идущая от всех предков, наголодавшихся во время гражданской войны в Греции.

– Ладно. Я – мама Тиг. Уилла. Доброе утро.

Теперь девушка уставилась на Уиллу, словно не веря ее словам. Уилла ответила ей таким же долгим, оценивающим взглядом. Тиг не очень-то общалась с готами даже в школе, когда они официально считались отдельной тусовкой. Эта девица, вероятно, была блондинкой под своей боевой раскраской: личико в форме сердечка, молочно-белая кожа, стройная фигурка, упакованная в крохотное красное платьице. Черные кожаные башмаки и куртка, то и другое – с обилием металлических заклепок, как и ее лицо. Симпатичная была бы девушка, если бы не нечто «альтчеловеческое»[100] в ее облике. Только при более внимательном взгляде можно было рассмотреть сквозь сурьму, что у нее нет настоящих бровей: выщипаны начисто и поверх нарисованы другие. А вот волос было в избытке, закрученных по обе стороны макушки в два больших клубка на манер ушей Минни-Маус, так что химиотерапией здесь не пахло. Сколько же энергии эти девчонки гробят на то, чтобы убить свою природную красоту.

– Вот уж не думала, что здесь может быть нечто вроде младенца!

Уилла едва сдержалась, чтобы не возразить, что это не нечто вроде младенца, а настоящий живой младенец. Вряд ли эта девушка была такой уж подругой Тиг, раз та не поведала ей о бомбе в облике ребенка, свалившейся на их семью.

– Я имела в виду, что вы еще родители… ну, понимаете, такого маленького.

Уилла поняла ошибку девушки и едва не расхохоталась. Она могла бы почувствовать себя польщенной, но сообразила, что для поглощенного собой молодого поколения что пятьдесят пять, что тридцать пять – одно и то же. Они не представляют себя достигшими ни того, ни другого возраста, и разница не имеет для них значения. К тому же это не было комплиментом: без лифчика, в пижамной майке и спортивных штанах, Уилла являла собой самую неблаговидную картинку материнства. И не была настроена поговорить о семейной трагедии. Она решила ограничиться легким обменом репликами, пока не найдет способ отделаться от посетительницы.

Девушка склонила набок свою живописную голову и, глядя на малыша, начала буквально таять, как это неизбежно случается с девочками, даже если они утыканы булавками и шипами.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик.

– Чем он занимается?

На сей раз Уилла не удержалась от смеха – эта девочка казалась непостижимой.

– Вы имеете в виду – профессионально? Ничем особенным. Ест каждые три-четыре часа круглые сутки и заполняет свои памперсы ярко-желтой дрянью. Невероятный цвет. Думаю, это из-за витаминов, содержащихся в смеси.

Девушка моргнула, и что-то изменилось в ее стальном взгляде, нечто, что подсказало Уилле: нужно взять себя в руки. Ничего нельзя исключать. Даже еще до кризиса с Ником она чувствовала себя так, будто скользит по краю некоего психологического барьера, за которым не просто паническая атака, но, как она надеялась, еще и не психоз. Сейчас, когда Уилла несла круглосуточное дежурство при ребенке, это состояние стало в значительной степени следствием хронического переутомления. Вчера, когда ей понадобилось пристегнуть Дасти к детскому креслу и съездить за продуктами, ее охватило бесшабашное возбуждение пьяного водителя. Она точно помнила, как, остановившись перед зеленым светом светофора, ждала, когда загорится красный. Счастье, что движение в Вайнленде всегда было близко к мертвой точке.

Уилла услышала последнее астматическое бульканье кофемашины, закончившей цикл, и сердце у нее забилось сильнее. Ей немедленно требовался кофе, как заядлому наркоману – доза героина.

– Подержите его секундочку, – попросила она, передавая Дасти обалдевшей готке и бегом направляясь в кухню, хотя в голове ее и крутилась мысль о матерях-наркоманках, подвергающих опасности детей ради очередной дозы. – Хотите кофе? – крикнула она из кухни. – Черный?

Ответа Уилла почти не расслышала, но принесла две кружки и быстро забрала Дасти у девушки, пока та не ошпарила его кипятком. Потом приложила ребенка к плечу во избежание опасности и начала вливать кофе себе в рот.

Девушка уставилась на кружку, словно никогда ничего подобного не видела, затем начала пить, не буркнув ни слова благодарности, и одновременно с большой сосредоточенностью грызть кутикулы своих накрашенных черным лаком ногтей. Уилла заметила у нее на запястье показавшуюся из-под обшлага рукава татуировку «Дары смерти». Яно утверждал, что эти изрисованные дети пожалеют о подобных отсылках к поп-культуре, когда достигнут среднего возраста, но Уилла так не считала. Ее поколение характеризовалось общим пристрастием к бунтарской музыке, и разрази ее гром, если теперь они сожалеют о своей любви к Дэвиду Боуи. Миллениалы имеют миллионы индивидуальных плейлистов, однако ни одного универсального молодежного саундтрека. Когда придет время, они будут узнавать друг друга по своей особой фишке – банальным татуировкам на увядающей коже. Почему бы и нет?

– Ладно, пойду сообщу Тиг, что вы здесь.

– Кому? – Глаза девушки в недоумении уставились на Уиллу.

– Тиг. Вашей подруге.

Головка Минни-Маус медленно закачалась.

Внезапно на Уиллу обрушилось прозрение.

– Нет, опять? Только не это. – Она взяла себя в руки, приготовившись к тому, что притащила с собой эта кошечка – неизбежный танец вокруг утаиваемых подробностей. Необъявленная подмена необъявленной влюбленности в доктора Ти.

Девушка, судя по всему, не заметила резкой перемены настроения хозяйки. Она продолжала грызть ногти, явно не зная, как сделать первый шаг. Вероятно, предполагала, что председательствовать на этом собрании должна Уилла. На самом деле никаких вариантов хорошего начала не существовало.

– Вы одна из студенток моего мужа?

– Ну да. – Девица резко откинула голову назад, наверняка подумав, что редко встречала таких медленно соображающих индивидуумов.

– Мне очень жаль, но доктор Тавуларис в больнице.

– Черт, что? – воскликнула девица, вскочив со стула и расплескав кофе, потом плюхнулась обратно, издав короткий недовольный звук. Подозрения подтвердились.

– Он проводит там большую часть нерабочего времени с тех пор, как с его отцом случился удар. – Уилла протянула руку, чтобы вытереть разлитый кофе посудным полотенцем, которое использовала, чтобы вытирать подбородок малыша после срыгивания. Затем одним глотком допила свой кофе. – Это было серьезным ударом для семьи. Мой свекор в тяжелом состоянии. Ему, похоже, придется ампутировать одну или даже обе ноги, если он до этого доживет.

Девушка смотрела на нее с таким возмущением, что Уилла даже засомневалась, кто из них ведет себя невежливо, но тут же сняла с себя обвинение. Произошло вторжение на ее домашнюю территорию – ошеломляющая атака со стороны требовательной юности. Не первый и, вероятно, не последний раз. Уилла была очень рада, что позволила этой девице поверить, будто Яно является родителем младенца от своей законно венчанной жены.

Гостья, видимо, была простужена. Она вытерла сопливый нос, поиграла стальным колокольчиком в брови, снова высморкалась – все это заставляло Уиллу морщиться. Даже если у нее имелись сомнения насчет Яно – а она не была новичком в этой игре, – то уж никак не в связи с этой девицей. Яно был весьма педантичен в вопросах гигиены.

– Как вы узнали, где мы живем? И как вы вообще добрались сюда? Из Филадельфии на восьмичасовом поезде? Большинство ваших ровесников в такой ранний час еще не числятся среди живых.

– Пришла пешком. Живу здесь, в Вайнленде.

– То есть вы не студентка моего мужа?

– Студентка. Просто не живу в кампусе. Не могу себе этого позволить. Я – с курса доктора Ти по политологии.

– Понятно. А можете объяснить, зачем вы явились в мой дом?

– Я же сказала: свет был включен.

Уилла уловила нотки загнанной дичи в ее голосе.

– И вы подумали, что хорошо было бы подловить его здесь до того, как он уедет на работу?

Глаза под черными веками смотрели на что-то за спиной Уиллы.

– Я пропустила много занятий, потому что с моей машиной случилась эта фигня, а если я не буду аттестована, потеряю стипендию. Я говорила об этом с доктором Ти, и он был так, ну, любезен, и вообще. Ну, типа, какое совпадение, что мы оба тут живем.

– Ясно.

– Он сказал, что может изредка подвозить меня, если мне понадобится.

– Ну да. Этакий карпулинг[101]. – Уилла изобразила фальшивую улыбку, делая внутреннюю корректировку. – Что-то не припомню, чтобы он об этом упоминал.

– Нет, он не… пока. Просто я подумала, что можно спросить…

– Так вы надеялись хотя бы раз попасть на занятия вовремя. Для разнообразия.

После этих слов девушка словно ретировалась в какое-то внутреннее помещение своей бронированной персоны. Хлюпанье носом и увертки прекратились.

– Я не знаю, что вы придумали, – произнесла Уилла, хотя прекрасно знала; она наконец ощутила прилив кофеина и гнева, – но если вы полагаете, что карпулинг и ухаживания – это одно и то же, то вы переоцениваете свой потенциал.

– Ухаживания. – Девушка будто выплюнула это слово, занимая оборонительную позицию. – Как будто в этом дело. А вы знаете, какие все эти парни тухляки? Если вы не учились в частной школе с кокаиновыми отморозками или помешанными на своих игровых приставках придурками, которые хотят, чтобы ты стирала их белье…

– Нам с вами ни к чему обсуждать это, – огрызнулась Уилла. Пусть эта девица жалуется своей собственной матери.

Левая рука Уиллы начинала неметь от тяжести, лежавшей на плече. После кормления Дасти мгновенно заснул, и Уилла злилась, что у нее украли возможность сделать то же самое. Она не видела безопасного выхода из сложившейся ситуации, но готовилась многим рискнуть ради еще одной чашки кофе.

– Почему бы вам не объяснить, что вам нужно? Вряд ли вы явились сюда лишь для того, чтобы вас подвезли на занятия.

– Я подумала… Моя машина сломалась, и я не знаю… Я не из тех, кто…

– А доктор Ти «так любезен, и вообще». Возможно, он подберет бездомную кошечку. Такова ваша история?

– Послушайте, мне безразлично. Нет у меня никакой истории.

Имея преимущество своей территории, Уилла решила выждать. Пауза заняла секунд десять.

– Ладно, я пришла, чтобы он меня подвез. Это все. Доктор Ти действительно офигенно любезный, но на мой счет можете не париться. Он заставляет всех этих девиц думать, будто они влюблены в него, или что-то там такое. – Желая выделить слово «влюблены», она округлила глаза на манер смайлика «ирония», потом снова утерла нос тыльной стороной ладони.

– Он их заставляет. Своей воли у них нет. А как же феминизм? – Девица пожала плечами. – Значит, вы решили, что должны взять дело в свои руки?

Гостья снова воспользовалась Пятой поправкой[102]. Уилла наблюдала, как изгрызенные пальцы рвали бумажный носовой платок, от которого мало что оставалось уже тогда, когда она достала его из рюкзака. Неужели, предвидя некое запланированное изъявление чувств, нельзя было прихватить целую упаковку «Клинекса»?

– Возможно, с вами такого не случалось, но взрослые мужчины и женщины часто вместе ездят в машине, не занимаясь сексом. Надеюсь, когда-нибудь и вы приобретете подобный опыт.

Девушка закатила глаза, и Уилла уловила намек на тоску сквозь тщательно демонстрируемое безразличие. Бедняжка, похоже, была не по годам сыта этим по горло. Уилле следовало воздержаться от жалости, которая никогда не помогает.

– Все юноши вашего возраста ведут себя как маленькие мальчики, поэтому единственная хорошая альтернатива для вас – женатые преподаватели. Так вы решили?

Глаза девушки расширились в едва заметной гримасе признания, но сразу снова прищурились.

– Привет, – сказала Тиг. Обернувшись, Уилла увидела дочь, спускавшуюся по лестнице в розовой клетчатой пижаме и толстых шерстяных носках, со стоявшими, как обычно, дыбом волосами. Тиг пристально посмотрела на девушку по дороге на кухню, потом вернулась и села за стол с чашкой кофе.

– Что происходит?

– Это… Простите, я забыла ваше имя.

– Гвен.

– Гвен. Она студентка Чансела, курс политологии. Мы тут беседуем.

– О чем?

Уилла взглянула на Гвен, предоставляя ей выдать какую-нибудь увлекательную выдумку или слинять, но та, похоже, лишилась дара речи.

– Честно признаться, – произнесла Уилла, – мы говорили о мужчинах. О том, что многие молодые люди вашего возраста все еще ведут себя как маленькие мальчики. Гвен, похоже, больше привлекает зрелость.

– Вот как? – воскликнула Тиг, поставив чашку на стол. – Она раскатала губу на папу?

Гостью словно током ударило. Прямо сценка «встреча за чашкой кофе» для какой-нибудь книги. Уилла вспомнила день, когда наткнулась на вспомогательные средства для секса покойной подруги своего сына, что задним числом восприняла как нечто само собой разумеющееся.

– Мне уйти? – спросила Тиг.

– Мне ты не мешаешь, – ответила Уилла, повинуясь слепому порыву: быть может, если как следует унизить эту девушку, она вернется в свою студенческую колонию и разнесет по ней полученный яд, как средство, которым травят муравьев. – Гвен, это наша дочь Антигона Тавуларис.

Девушка смотрела на Тиг, решая, что лучше: выползти из своего укрытия или остаться в нем. Сколько раз Уилла наблюдала эту модель поведения: дети тестируют зоны безопасности в отношениях друг с другом.

– А, – наконец кивнула она, – значит, ребенок твой.

– Дасти? Нет, он сын моего брата. Заочного папы. Мы с мамой оставлены отдуваться за него.

– Правда? Точно как мой брат! – взвизгнула она с облегчением изгнанника, нашедшего себе попутчика. Но, на взгляд Уиллы, эти две птички относились к разным видам: Колючка-в-стальных-доспехах и Дикарка-с-затуманенными-мозгами.

Тиг встала и забрала Дасти с плеча Уиллы, не разбудив его. Чтобы отнести наверх, в кроватку, предположила Уилла, но вместо этого Тиг снова села, около дальнего конца стола, и уложила малыша себе на колени. Уилла поспешила восстановить свои права на главенство, никто ее от этой обязанности не освобождал. Она старалась находить поводы для оптимизма в мелочах, например, сейчас в том, что в левой руке начало покалывать – восстанавливалось кровообращение.

– А ты согласна? – обратилась она к дочери. – Насчет отношений с молодыми людьми вашего возраста?

Тиг помолчала, склонив голову набок.

– Зависит от того, что ты ищешь. Мне нравятся такие… спортивные, мускулистые, а не те, что похожи на чокнутых муравьев. Мой папа? – Она состроила своей соплеменнице выразительную гримасу. – Вряд ли тебе будет близка та муть, которая у них в головах, вот в чем дело. Парни постарше, они… ну, не знаю… какие-то выдохшиеся, что ли. Это я могу определенно сказать.

– Но важен ведь не только возраст, – заметила Уилла. – Например, если речь идет о женатых мужчинах. Вы видите результат их партнерства. Кто-то помог этим мужчинам повзрослеть, окончить магистратуру; и взаимно: они прожили много лет в семье, помогли вырастить детей. Вы со мной согласны?

Пурпуроволосая дева едва заметно кивнула, невербально изобразив: «Ну, что-то в этом роде».

– Значит, – продолжила Уилла, – это что-то вроде марафона. Вы видите бегунов, в экстазе, со вспотевшими лицами пересекающих финишную прямую. Все хотят приобщиться к триумфу. Но неужели вы действительно думаете, что стоит вам вскочить и в последнюю минуту подбежать к финишной ленточке – и дело в шляпе?

– Нет, – тихо ответила она, будто этот разговор был ниже ее достоинства.

– Ничего не получится. Успех этих бегунов – результат целого дня неимоверных усилий и всех предыдущих лет, ушедших на тренировки.

Выпустив из рук комок влажной салфетки, Гвен положила ладони на стол, как бы защищая свой угол их треугольника.

– Вы же меня не знаете, правда? Ни одна из вас. Я не мошенница. У меня в школьном аттестате средний балл – четыре. Я учусь по программе «Работа – учеба»[103].

– Достойная женщина, – произнесла Уилла. – Мои аплодисменты.

Тиг тщательно сохраняла на лице выражение нейтралитета, которое, однако, можно было истолковать как наиболее близкое к «Дай пять!», предназначенное матери. Вскоре все три женщины изучали белые лохмотья от бумажного носового платка, разлетевшиеся по столу. Тиг могла бы взмахнуть «тяжелым тупым предметом» как орудием истины, но, похоже, она не понимала, что матери требуется ее вмешательство. Ситуация, грозившая втянуть ее в пошлую защиту своей территории, вместо этого перевернулась и поставила в чрезвычайно неловкое положение девушку. Теперь Уилле даже было жаль ее. Будучи на треть женой и на две трети матерью, она ничего не могла с собой поделать.

– Вы не первая, кто совершает подобную ошибку. Мой муж действительно очень обаятельный мужчина. Такие встречаются редко. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Не корите себя слишком строго, ладно?

Теперь хлынули слезы, безудержно, смывая весь макияж. Доброта Уиллы нанесла девушке удар, более тяжелый, нежели жестокость, пробив ее фасад, выпустив наружу пульсирующее кровотечение уязвимости. Вероятно, ее история была большей частью правдивой: проблемы с машиной, «Работа – учеба» под угрозой, одна из лучших учениц вайнлендской старшей школы, рабочая семья, пробивающая и освещающая ей путь в колледж. Наверное, все эти «доспехи» были ей необходимы, чтобы каждый день выдерживать на себе испытующие взгляды привилегированных однокашников. Догадавшись, что запас носовых платков у нее иссяк, Уилла протянула девушке кухонное полотенце, заранее сожалея об ущербе, который нанесет ему сурьма.

Гвен небрежно провела полотенцем по лицу и постаралась успокоиться. Тем не менее уходить она не спешила, сидела, поигрывая стальным колокольчиком в брови. Уилла и Тиг обменялись озабоченными взглядами.

– Я не одна такая, – пропищала она, изо всех сил пытаясь сохранить достоинство. – Половина девчонок, каких я знаю, делают то же самое со своими преподавателями. Не только ради оценок. Может, то, что вы сказали, правда, но взрослые мужчины кажутся такими… надежными, что ли, понимаете? Ну, как будто они уже знают все то, что вы только еще пытаетесь понять.

Уилла улыбнулась.

– Ничего они не знают. Каждый начинает со своей точки отсчета и постигает то, что работает в мире, в который входит именно он. А единственное, что постигают люди в моем возрасте, – это то, что работает в их конкретном случае.

По доброте, а может желая сохранить лицо, Уилла не открыла ни той ни другой конец истории: не работает ничто.

Вайнленд был таким же городом, как любой другой в индустриальную эпоху. Кристофер как историк любил повторять, что эти старые дома с их нарядным декором и эркерными окнами хранят тайны столетий. Если так, то Уилла чувствовала, что теперь они сдаются на милость современного обычая выбалтывать все секреты: спутниковые тарелки беззастенчиво торчали на викторианских фронтонах, и сплетения многометровых газовых труб жались к внешним стенам, выдавая внутреннее разделение домов между разными семьями, которые теперь жили в них, имея отдельные счета. Написанное от руки объявление в одном дворе извещало о продаже, недорого, набора лекарств от диабета, и Уилла подумала: как это объяснить? Пациент умер, оставив семье в наследство запас инсулина и шприцев? Теперь люди распродают на черном рынке остатки рецептурных препаратов и, если так, не может ли она пристроиться к этому ресурсу?

На Лэндис-авеню она миновала «У Лулу. Все, что можно съесть», «Обувь Мартини», Управление социального обеспечения в здании бруталистской архитектуры (стоявшее на том самом месте, где раньше, по словам Кристофера, находился первый офис Лэндиса) и мешанину разнообразных фасадов магазинов, торговавших подержанной одеждой. От руки нарисованный арочный плакат на одном из них призывал: «Сохраним красоту Вайнленда!» Над большинством из этих заведений располагались жилые помещения, как можно было судить по выстиранному белью и иным свидетельствам быта, свисавшим из окон вторых этажей. Во многих квартирах имелись окна со странным наклоном – как догадалась Уилла, таким дешевым способом жильцы увеличивали площадь своих жилищ путем включения в нее балконов. Простейшая замена декоративных эркеров, оставшихся в далеком прошлом. Она училась воспринимать архитектуру Вайнленда глазами своего нового приятеля Криса Хока, для которого многие исторические тенденции были неопровержимы. В частности, то, что сложное уступает дорогу простому.

Уилла убедилась, что этот закон приложим к жизни вообще. В течение последних трех недель все ее чрезмерные личные и профессиональные амбиции были вытеснены несколькими простыми задачами. Первая: забота о Дасти. Так совпало, что практически в тот же день, когда у Ника случился удар, она разобралась наконец, как правильно пользоваться слингом, и теперь малыш, почти не покидавший его, день ото дня становился все более счастливым. Вот и в настоящий момент он устроился на груди Уиллы, в своей коричневой шапочке с ушками, которую Тиг связала для него, чтобы он был похож на детеныша медведицы. Ближайшей заботой Уиллы было оформить медицинскую доверенность, чтобы она имела право в экстренном случае обратиться с Дасти к врачу, поскольку Зика снова отозвали в Бостон – там замаячили перспективные клиенты. Он уехал на несколько недель – в придуманном Тиг прозвище «заочный папа» предсказуемо содержалось преувеличение, – но им все же требовалось иметь какую-то бумагу. Слова in loco parentis[104] постоянно звенели в ушах Уиллы с особым ударением на слове loco. Она оставила сыну звуковое сообщение и ждала ответа.

Второй ее новой целью, о какой она пока ни с кем еще не говорила, было прикрепление семьи к программе «Медикейд»[105]. Уилла узнала о такой возможности в больнице, от социальной работницы, которая заговаривала ей зубы, чтобы предотвратить паническую атаку. После операции и реабилитации счета за пребывание Ника в клинике оказались ошеломляющими – примерно в тех же масштабах, что студенческий долг Зика. Социальная работница Клара Петрофаччо – не дочь, но какая-то троюродная или четвероюродная кузина Пита – принесла Уилле бумажные носовые платки, когда та рыдала и пыталась восстановить дыхание, затем деликатно задала ей несколько личных вопросов и написала на бумажке адрес нужного сайта.

Уилла приближалась к зданию Исторического общества, когда позвонил Зик. Она развернулась и пошла в обратную сторону, чтобы поговорить с ним на улице, без посторонних ушей.

– Привет, мам, прости, я целое утро провел на совещаниях. Что случилось?

– Ничего срочного, просто контрольный звонок из дома. Тебе, наверное, тяжело находиться в Бостоне, среди старых друзей, без Хелин. Столько воспоминаний.

– На самом деле не особенно. То есть, конечно, да, среди друзей, но здесь не тяжелее, чем там. Честно говоря, вряд ли на земле вообще есть место, где я чувствовал бы себя хорошо.

– Я знаю. Прости. У тебя, наверное, ощущение, будто ты проснулся в каком-то неправильном мире.

– Да.

– Тебе полегчает. Обещаю.

Зик промолчал.

– Что тебе помогает? Когда ты чувствуешь себя хотя бы немного лучше?

– Когда что-нибудь делаю. Не думаю, а делаю.

– Ну, тогда хорошо, что ты в Бостоне. Делаешь деньги. Посылаешь чеки маме и папе. Спасаешь ферму! – Зик рассмеялся. Но она не шутила. – Значит, дела идут? Прищучиваешь злодеев?

– Прежде чем начать делать инвестиции, нужно иметь какие-то реальные деньги.

– Когда пал апартеид в Южной Африке, ты ходил в начальную школу.

– Да. И что?

– Просто я размышляла об этом. Однажды ты спорил с Тиг о том, как международный экономический бойкот помог свергнуть этот режим. Откуда тебе вообще известны такие вещи?

– Мам, откуда можно знать, кто победил в Гражданской войне?

– Ладно. Но история инвестиционной деятельности – вопрос более туманный.

– Не для меня. Я делал целую презентацию на эту тему для «Модели ООН»[106].

Еще в седьмом классе Зик провел экономический анализ на основе романа Алана Пэтона «Плачь, любимая страна»[107]. Он действительно был на своем месте среди влиятельных в финансовых кругах людей.

– Значит, перспективы хорошие? Я имею в виду твоих предполагаемых будущих клиентов?

– Надеюсь, да. Хотя с ними ничего нельзя сказать точно. Во время встреч они полны энтузиазма, болтают о баскетбольных командах и прочих неважных вещах, словно дело уже сделано и они твои. А часом позднее от них звонит секретарша и сообщает, что они заключили сделку с «Меррилл Линч»[108].

– Досадно.

– Это бизнес. Рим не в один день строился.

– Ну хорошо. Главным образом я звонила для того, чтобы спросить кое-что насчет Дасти.

– Как он?

– Прекрасно. – Уилла невольно отметила, что сыну следовало бы спросить об этом раньше. Родители должны тревожиться о детях, таково правило. Увидев столько ее пропущенных звонков в своем телефоне, Зик должен был почувствовать, что сердце у него екнуло. – Он все еще не очень хорошо спит, но днем плачет меньше с тех пор, как мы начали постоянно носить его в слинге. Думаю, он нуждался в большем физическом контакте.

– Отлично. Звучит замечательно.

– Тут кое-что важное. У тебя есть еще минутка, чтобы поговорить?

Зик замялся:

– Конечно.

– Нам пришлось иметь дело с больницами в связи с болезнью Ника, и это навело меня на мысль, что мне требуется какая-нибудь бумага, которая позволила бы мне принимать связанные с медициной решения в отношении Дасти, если возникнет необходимость. Знаю, что об этом нелегко говорить, и не хочу пугать тебя, это может оказаться всего лишь какая-нибудь ушная инфекция или иной пустяк, но я не уверена, что буду иметь право отвезти его к врачу.

– Да, это разумно. – Зику не было тяжело говорить об этом. – Я спрошу у своих друзей-юристов, что следует предпринять – оформить медицинскую доверенность или нечто вроде совместной опеки.

– Спасибо. У меня, как ты знаешь, особый дар воображать всякие чрезвычайные ситуации.

Он рассмеялся:

– Ты – мама.

– У меня есть кое-какой опыт по этой части, тут ты прав.

– Это все?

– Да. Твой малыш в порядке. У нас все хорошо.

– Спасибо, мам. Ты – настоящий американский герой. Супербабушка.

– Только не продавай права на экранизацию. Я пока справляюсь. Тиг очень помогает, она отлично наловчилась.

– Потрясающе. Тиг научит его полезным навыкам: курению травки, лазанью по помойкам.

– С тех пор уже прошло немало лет, твоя сестра повзрослела и изменилась после школы. Тебя здесь не было, поэтому ты не видел.

– Ну, теперь все?

– Да, тебе пора. Иди, строй Рим.

– Обязательно.

К собственному удивлению, Уилла заметила, что отошла на несколько кварталов от пункта своего назначения, и снова направилась к Историческому обществу. Мешанина личных артефактов, свидетельства о многих эксцентричных индивидуумах, сохранившиеся вопреки долгим попыткам времени стереть их с лица земли, больше не угнетали, а, напротив, успокаивали ее. Уилла намеревалась докопаться до самого дна истории Мэри Трит, выяснить, жила ли знаменитая ученая в их доме. Если бы оказалось, что это так, их шансы могли вырасти. Яно между тем должен был узнать насчет грантов.

Уилла попала в зависимость от Кристофера Хока: тот взял ее под свое крыло с рвением человека, долгие годы не имевшего стоящего занятия. Теперь он копался в коробках с неподписанными фотографиями, в стопках перепачканных публичных реестров и даже лично приходил посмотреть на дом, чтобы понимать, что именно ищет. Хок посылал Уилле текстовые сообщения с новостями, проявляя заботливость, достойную нового ухажера. Яно так и называл его – «твой новый ухажер».

Но истинным объектом ее желаний была Мэри Трит. Уилла прочитала каждое слово, написанное об этой женщине или ею самой, признанной одной из самых эксцентричных личностей в «коллекции». Читая между строк, она пыталась понять, не страдала ли та аутизмом. Но она была такой чудесной! Не диснеевской принцессой, а своего рода жрицей естественной истории, способной забыть обо всех человеческих стремлениях и полностью погрузиться в окружающую жизнь, существующую помимо человека. Уилла не пропускала ни одной зацепки, касающейся интересующего ее адреса, когда бы такая зацепка ни встретилась в связи с домом Мэри, а они появлялись нередко. Не те ли это старые вечнозеленые заросли на их заднем дворе, которые упоминаются как тисовые кусты возле дома Мэри? А их обветшавшее крыльцо не ее ли так называемая веранда? Не являются ли муравьи, заполонявшие двор Мэри, предками тех, кто теперь сводит с ума Хорхе и Хосе Луиса, когда они чинят машины?

Уилла называла это поиском, но погружалась глубже, чем требовалось, в колодец по имени Мэри Трит. Не одно десятилетие она проводила короткие журналистские расследования, гордясь умением бегло просматривать основные источники информации и брать блицинтервью. «Только фотографировать и, упаси Бог, не оставлять отпечатков пальцев» – таков был девиз ее многолетней деятельности в качестве сотрудницы пресс-службы в отношении к сбору материалов. И вот теперь Уилла ловила себя на том, что вламывается в дом, открывает шкафы, трогает вещи Мэри и мечтает задержаться здесь до утра. Она сама себе не могла объяснить, почему ей так хочется проникнуть в жизнь другой женщины. Ведь круглый год бродить по Пайн-Барренс или обмениваться наблюдениями над болотными существами с Чарлзом Дарвином вовсе не включалось в список ее собственных желаний и уж точно выходило за рамки борьбы со страховой компанией. Мэри не ведала никаких преград в том, чтобы исследовать мир таким, каким она его видела. Уилла погружалась в эту ее свободу, будто читала легкий роман, и это делало ее счастливой на много часов подряд. Однако это не было для нее литературой, это было реальностью. Раз Уилла жила в доме Мэри и этот приют выстоял, пока мир разваливался на части, а потом снова собирался воедино самыми безумными способами, значит, и ее семью он сможет укрыть. Хотя идеального смысла в этом уповании не было, на время оно срабатывало настолько, что Уилла переставала дрожать от страха, что у нее осталось лишь две таблетки ксанакса.

Но сегодня, проведя в Историческом обществе два часа, она уже чувствовала потребность в нем. Слишком большую часть этого утра съела залетная гостья из земли готов, а к полудню Уилле надо было успеть в больницу, чтобы принять дежурство у Яно. Он поедет прямо в Филадельфию, проводить занятия, и, без сомнения, будет выглядеть сексуально в мятой одежде, в которой провел всю ночь. С тех пор как Ника перевели из отделения интенсивной терапии, кто-то из членов семьи должен был постоянно находиться при нем, чтобы обеспечивать ему уход, поскольку медицинский персонал, казалось, изображал нечто вроде бега на месте. Могло пройти много часов, в течение которых никто не заходил к нему, между тем мочеприемники переполнялись, обезболивающие переставали действовать, а предписания врача перевирались, поэтому семья старалась дежурить у него непрерывно. Порой Ник становился буйным, с ним трудно было справиться, и в этих случаях Яно в качестве компенсации за его плохое поведение («Назовем это так», – говорила Уилла) оставался с ним на ночь. Уилла была благодарна за то, что обязанность ухаживать за Дасти позволяла ей держаться от всего этого в стороне.

Однако Яно нужно было проводить занятия, Зик временно отсутствовал, а Тиг была вынуждена работать в две смены, потому что ее напарник (не Хорхе) сломал тазовую кость, попав в аварию на мотоцикле. В семье и общине, имевших сложную структуру, Уилла чувствовала себя как муравей-солдат в своей колонии; поскольку все трудились вне дома, кто-то должен был заботиться о личинке. Она решила попытаться пронести Дасти мимо сестринского поста в палату Ника, а если не получится, отдать его Яно при смене караула. Яно пристегнет ребенка к себе слингом и возьмет с собой в колледж, может, хотя бы это образумит одурманенных девиц.

Уилла не намеревалась при передаче дежурства сообщать Яно об исполненной надежд претендентке на роль попутчицы – не время и не место. Но чем дольше она ждала, тем больше размышляла об этом, и перспектива не представлялась отрадной. Репутация Яно не была безупречной. Из-за его студенток происходило немало представлявших собой дым без огня драм, которые Уилла выдерживала со стойкостью избранной, но случались и интрижки. Одна была сразу после рождения Тиг. Яно, совсем молодой и бесхитростный, тогда проходил постдокторантуру и занимался тем, чем занимаются все постдоки: старался всем угодить. Если верить слухам, он просто не устоял под натиском хваткой профессорши антропологии с всклокоченными волосами. В то время Уилла погрязла в пеленках, бродила по дому с затуманенным взглядом, в задубевших на груди, сладко-вонючих от молока блузках, на неопределенный период не слишком расположенная к радостям секса. Конечно, она была потрясена, но раскаяние Яно несоизмеримо превосходило масштабы его вины. Он рыдал, Уилла его простила, и на том все закончилось, если не считать разгневанных подруг, обвинявших ее в недостатке такого недавно открытого ресурса эпохи, как самоуважение.

Уилла знала свое уязвимое место: апатия, вызванная несколькими сотнями дней подряд без дельта-сна[109]. Они с Яно поженились на последнем курсе, когда другие студенты похвально откладывают создание семьи ради карьеры, в этом смысле они с Яно опередили всех. Ее подруги понятия не имели, каково жить с двумя детьми в подгузниках. Не каждый день Уилле удавалось принять душ, а до носков и туфель доходило в лучшем случае раз в неделю. Чтобы уйти от мужа, как подсказывал здравый смысл, нужно выглядеть по-другому и хотя бы волосы причесать. Ну и что? Ты делаешь это для себя, убеждали ее подруги и были правы. Типичная ситуация, говорили они: мужчина отбивается от дома именно тогда, когда женщина по уши увязает в детях, и в этом они тоже были правы. Такова извечная модель поведения млекопитающих. Уилла простила Яно потому, что он так искренне сожалел о своем поступке, и поскольку обожала его и ту комбинацию генов, которая проявилась в их требующих стольких сил, но таких очаровательных детях. В конечном счете она все равно чувствовала себя счастливее, чем когда бы то ни было, хотя, разумеется, зарубка в памяти осталась.

Дуновение тех дней опять коснулось Уиллы теперь, когда она снова оказалась в положении человека, грезящего наяву хотя бы о БДГ[110]. Подобная роскошь, как душ или безоглядный секс, заняли место на заднем сиденье, а сама Уилла заново училась организовывать жизнь вокруг всепоглощающей то ли пустячности, то ли всесущности младенца. Может, и Яно проживал те дни заново – свою заброшенность и прочее? Просто предположение.

В целях изучения характера Polyergus, муравьев-амазонок, я поймала несколько особей и держала их в заключении. Я создала им необходимые удобства и в изобилии снабжала пищей. Однако они, похоже, c презрением отвергли идею труда и даже кормиться отказывались. В таком положении я продержала их три дня, пока не убедилась, что они умрут без своих рабов, поэтому подсадила к ним несколько муравьев из этой категории. Эти преданные существа выказали радость от встречи со своими полуживыми от голода хозяевами. Они принялись оглаживать и вылизывать их и наконец выкопали для них углубление и утащили их туда с моих глаз.

Они читали в кровати. Вернее, читал Яно, Уилла ждала подходящего момента, место здесь было тоже подходящим. Внезапно она заметила, что листок с текстом спланировал на грудь Яно, и решила, что упустила момент. Однако он не спал. Яно внимательно смотрел на нее.

– Что?

– Ты выглядишь такой счастливой.

– Я?

Неужели это правда? Наверное, она настолько ушла в себя, что забыла о чтении и словно наяву слышала серьезный, уравновешенный голос самой Мэри.

– Такой блаженный вид бывает у людей только при чтении Библии. Или просмотре порно.

Уилла рассмеялась и протянула мужу свой планшет, чтобы он сам увидел: ни Бога, ни пенисов.

– Мэри Трит. Моя новая Библия.

– Твое новое порно.

– Не настолько сексуально, но интересно. Она описывает жутковатых муравьев, не умеющих ничего делать самостоятельно, поэтому вынужденых красть потомство у других муравьев и воспитывать из него рабов. Нечто вроде пресловутого одного процента[111], перенесенного в муравьиный мир.

Яно улыбнулся и снова принялся за скрепленные странички студенческих работ. Рядом на тумбочке громоздилась деморализующе высокая стопка таких сочинений.

– Спасибо за то, что вернулся вечером в больницу, Яно. Ты хороший сын. Лучше, чем он заслуживает. Ты это знаешь?

Он не отвел взгляда от бумаг.

– Да. Но если отец умрет сегодня ночью, я буду чувствовать себя мерзавцем.

Уилла опустила планшет на грудь и лежала, глядя на этого красивого, терпеливого мужчину в очках для чтения, отдающего себя нескончаемой лавине плохо построенных фраз ни за что. Американский федерализм. Преподавание казалось Уилле призванием праведников, учитывая зарплату педагогов. Но даже святой не будет вечно читать вводный курс.

– Прости, что не смогла подольше остаться с Ником сегодня днем, – произнесла она.

– Все в порядке, не волнуйся. – Яно продолжал читать.

– У меня все было прекрасно распланировано, но Дасти израсходовал «горючее», которое я прихватила, вдвое быстрее, чем я рассчитывала. Он превращается в настоящую машину для поглощения еды.

– Это же хорошо!

– Да. Но хотелось бы удлинить перерывы между кормлениями, особенно ночью. – Уилла выключила планшет, положила его на прикроватную тумбочку, откусила заусенец на большом пальце и задумалась о юной готке. Впрочем, она почти ни на минуту не забывала о ней на протяжении всего дня. – Наверное, переводить его на твердую пищу еще рано. Можно попробовать добавлять в смесь немного хлопьев. Так сказать, в качестве группы поддержки.

Муж вопросительно поднял брови.

– Группы поддержки?

Она рассмеялась.

– Я имею в виду детские хлопья. Ты же помнишь этот этап: рисовые или маисовые хлопья дают кашицу, она твердой пищей в строгом смысле слова еще не является.

Яно задумался. Помнил ли он этот «кашеобразный период»?

– А как правильно: маисовые или маисные?

– Не знаю. Я слишком давно не бывала в Западной Виргинии, и это твоя вина.

Муж сдвинул очки на кончик носа, повернулся к ней и состроил преувеличенно печальную гримасу, рассмешив Уиллу. Ни дать ни взять – Большие глаза[112].

– «Да черт с ним, с этим Парижем, приготовишка… И с Парижем, и с музыкой, и со всей этой ерундой! Думаешь, ты всего этого меня лишил?»[113]

Она попыталась потрепетать ноздрями, как актриса Эли Макгроу в «Истории любви», но у нее не получилось.

– Кстати, спасибо за заботу о грамматике маисовых хлопьев.

Он сделал преувеличенно тяжелый выдох.

– Эти дети отравляют мне мозг. Если бы ты прочитала хотя бы одну из этих работ, у тебя голова взорвалась бы.

– Ну так пошли их к черту!

– Не могу. Предполагается, что я должен осознавать свою миссию. Тебе известно, что Чансел начинался в церковном полуподвале как учебная группа для обездоленных?

– Понимаю, что это неполиткорректно, но всем этим детям действительно так уж необходим колледж? Разумно ли со стороны общества загонять их в политологию вместо того, чтобы дать им возможность заняться хостесом в «Красном лобстере»? Ты видишь, куда нас завело наше образование?

Не отрываясь от чтения, Яно приставил указательный палец к ее виску и как бы нажал на спуск.

– В среднем, по статистике, выпускники колледжей пока зарабатывают больше.

– И имеют огромные безжалостные студенческие долги, пожирающие большую часть их лакомой зарплаты. А кое-кто в банке наживается на их академических карьерах. Это даже мне ясно.

– Мое дело не спрашивать зачем, моро. Мое дело – просто вдалбливать им основы политологии.

– Ненавижу это название. Звучит как патология или Полли в логове. Мне всегда представляется массовая истерия в женском общежитии.

– Населенном надувными секс-куклами. – Яно продолжал читать.

– И все эти надувные Полли в твоем распоряжении. – Уилла перевернулась на живот и приблизила свое лицо к его лицу. Он поднял голову, отведя рукопись в сторону и не снимая очков, будто ожидал, что жена вот-вот снова отстранится от него. Очень трогательно. – Так что это за история с Гвендолин?

– Гвендолин?

– Она приходила сюда сегодня утром.

Яно уставился на Уиллу, наморщив лоб, потом – в потолок, продолжая недоуменно морщиться.

– Гиневра? С фиолетовыми волосами? Она приходила сюда?

Уилла почувствовала приближение истерики, довольно глупой.

– Гиневра? Неужели кто-то дает детям такие нелепые имена?

Яно не знал, что ответить. Он ведь сам происходил из семьи афинцев – неправильный вопрос.

– Тогда кто ты? – спросила она. – Ланселот или король Артур?

– Что?

– Ланселот был соблазнителем, король Артур – грустным пожилым человеком. Гиневра, как положено, – жертвой обстоятельств.

Его это даже немного заинтересовало.

– Она приходила сюда? Сегодня? Господи Иисусе. Что она сказала?

– Нечто вроде: «Типа, я знала, что он, типа, женат, но не знала, что тут что-то типа младенца…»

– Уилла! Зачем она сюда приходила?

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Ей не хотелось напоминать Яно, каким кошмаром для нее был тот случай после рождения Тиг. Уилла до сих пор впадала в истерику при воспоминании, хотя теперь скорее комическую, нежели трагическую, что было неправильной тактикой. Яно возмущался. Она – тоже.

– Итак, надеюсь, там все кончено?

– Кончено? О господи! Да ничего и не начиналось.

– Нет?

– Нет! Она учится на нашем факультете по программе «Работа – учеба», и в ее обязанности, вероятно, входит околачиваться возле копировальной машины, поэтому у нее есть возможность постоянно заглядывать в мой кабинет. Приходится закрывать дверь. Мне неприятно портить ей репутацию, но я подумываю о том, чтобы перевести ее на какую-нибудь другую работу.

Значит, Уилла не ошиблась: девица была увлечена. В течение дня гнев Уиллы иногда сменялся угрызениями совести: а если она зря унизила невинную студентку в приступе безосновательной паранойи?

Уилла приподнялась на локте, чтобы посмотреть мужу в лицо.

– Это правда? Ты не согрешил с Гиневрой?

– Моро! Ты серьезно спрашиваешь? Честно говоря, это безбровое существо производит на меня отталкивающее впечатление.

Она заглянула в его темно-карие зрачки и не увидела там никакой Гиневры. И даже никаких нечистых мыслей.

– А если бы не весь этот ее пирсинг, ты бы еще подумал?

Яно закрыл глаза, чувствуя себя несчастным.

– Уилла, это нечестно.

– Прости. Я тебе верю.

Он открыл глаза, и она увидела в них страх. Этого Уилла не учла.

– Господи, Яно. Мне действительно очень жаль. – Готовность к истерике резко сменилась сочувствием. – Она не говорила, что у вас роман, не наказывай ее. Лишь заявила, что у вас карпул. Просто я стала читать как бы между строк. Извини. Наверное, мне хотелось проверить.

– Господи, Уилла! Ты напугала меня до чертиков. У меня в голове уже начал прокручиваться сюжет триллера «Роковое влечение»: сумасшедшая девица решает меня оклеветать, идет к декану…

– Прости. – Уилла снова произнесла слово, которого, сколько ни повторяй, никогда не бывает достаточно в браке, что бы ни говорила Эли Макгроу.

– И ты меня прости, моро. За те неприятности, через которые тебе пришлось пройти. Было сумасбродством с ее стороны явиться сюда и расстроить тебя. Она живет в Вайнленде, эта девчонка. Не знаю, как она раскопала, где живем мы, но в самом начале семестра она спросила меня, не смогу ли я ее иногда подвозить. Я и забыл об этом. У нее, мол, машина часто барахлит. Вряд ли в семье она находит большую поддержку. Я простил ей несколько прогулов, но, разумеется, не делал никаких предложений.

– Вероятно, ты просто был с ней вежлив. А в ее возрасте это воспринимается почти как предложение.

– Наверное. Грань – все повторяют это слово, но я никогда не понимал его смысла. Может, я тупой? Сначала они считают всех мужчин свиньями, а потом с ними нельзя быть даже просто доброжелательными, чтобы они не увидели в этом скрытый сексуальный подтекст.

– Яно, ты не сделал ничего дурного. Они еще дети, даже если им уже двадцать лет. Их никто не учил хорошим манерам. – На самом деле Уилла считала, что нынешние девочки обладают дерзкой практичностью, неведомой женщинам ее возраста. Когда она училась в колледже, ей понадобилось полсеместра, чтобы набраться храбрости прийти на индивидуальную консультацию. Особенно если преподаватель пользовался успехом.

– Меня это просто убивает, Уилла. То, что ты мне не доверяешь.

– Я доверяю. – Она заглянула Яно в лицо, стараясь явить ему другую, любящую жену: менее неврастеничную, лучше отдохнувшую. – Ты бы не стал мне лгать. Я знаю. Закрыли тему.

Для Яно, судя по всему, этого было достаточно. Он вернулся к студенческой рукописи, а Уилла подивилась тому, как мало нужно было ему для того, чтобы восстановить душевное равновесие. Или Яно притворяется? Все другие известные ей человеческие существа, в первую очередь она сама, страдали от неосуществленных желаний. Он прочитал одну страницу, перевернул ее и принялся за следующую. Вскоре, осознав ее долгое молчание, Яно поднял голову.

– Ti, моро?[114]

– Это не касается девушки. Просто я думаю о жизни вообще. Ты не разочарован?

– Нет. А в чем?

– Ты так много от чего отказался, чтобы получить постоянную должность и надежное положение. Все мы от многого отказались. И вот ты снова на нижней ступеньке, читаешь беспомощные студенческие сочинения за ничтожную плату.

– У меня-то надежное положение. К сожалению, в отличие от моего колледжа.

– Знаю. Я тебя не виню. С нами обоими случилось одно и то же: мы потеряли то, ради чего работали, и я чувствую себя обманутой. Порой меня это так возмущает, что становится невыносимо находиться в собственной шкуре. Разве не естественно для человека – постоянно чего-то желать?

В уголках его глаз появились морщинки, и он улыбнулся той улыбкой, которой она не могла противиться даже спустя тридцать лет совместной жизни, как и все эти Гиневры-первокурсницы.

– Se thelo, – сказал он.

– Знаю. Я тоже тебя хочу. – Она поцеловала его, чувствуя нечто, что дремало в ней какое-то время, – бурление соков в сердцевине дерева. Но Уилла отстранилась, прежде чем Яно ответил на ее поцелуй, села, поправила майку, которая была ей велика и сползала с плеча.

– Подожди. Меня это давно волнует, и я хочу об этом поговорить. Ты оказался в положении ниже того, какого заслуживаешь, и я не думаю, что нам следует просто… ну, понимаешь… сдаться.

– О чем ты, Уилла? По-твоему, я довольный собой неудачник?

– Нет! Не неудачник. Но, может, мне хотелось бы видеть больше энтузиазма с твоей стороны. Ты заслуживаешь лучшего.

– Заслуживать, иметь и хотеть – три разные вещи, моро. Обычно не связанные между собой.

– Да. Первые две неизменны: ты заслуживаешь того, чего заслуживаешь, и имеешь то, что имеешь. А третье сбегает от тебя с фамильным серебром.

Он рассмеялся.

– Чего же хочешь ты, Уилла Нокс? Чего ты желаешь на самом-самом деле?

Она смотрела на него, откинувшегося на подушки, с очками на носу, с рукописью в одной руке и с другой рукой, закинутой за голову, – портрет непринужденно-спокойного мужчины.

– Быть такой же довольной, как ты. Чтобы у нас все было в порядке. Чтобы Зик снова был самим собой, а Тиг стала благоразумной.

– Я спросил, чего хочешь ты. Для себя. Что, чего у тебя нет, сделало бы тебя счастливой?

– Не знаю. Хочу сексуальной энергии двадцатилетней девушки и разных способностей: писать, как Вирджиния Вулф, и петь, как Бейонсе. И выглядеть, как Бейонсе.

– Я говорил о реальных вещах, а не о волшебстве.

– Ладно. Я хотела бы крышу, которая не протекает, и машину, которая не глохнет. Медицинскую страховку, не исключающую большинства наших потребностей.

– Это не желания. Ты хочешь устранить проблемы. А я спрашиваю о том, чего ты действительно желаешь.

– Я могла бы составить целый список, поверь. – Уилла запустила пальцы в волосы на висках, пытаясь сосредоточиться. – Разучилась, наверное. Я уже давно стараюсь ничего не хотеть. Знаешь, это как бросать курить. Дай подумать. Хочу наполнять магазинную тележку, не ведя в голове постоянный подсчет. Иметь возможность купить бутылку хорошего вина и выпить ее просто потому, что мне этого захотелось. – Она перевела взгляд на отставшие обои над комодом, потом расфокусировала его, отпустив инстинкт бережливости. – Раньше мне хотелось иметь прелестный лиможский фарфоровый сервиз. Понимаю, звучит тупо материалистично, но тогда мне было двадцать лет. Я не знала, что мы будем переезжать каждые несколько лет и при этом все, кроме чугунных сковород и пластмассовых чашек, будет разбиваться вдребезги. – Уилла вздохнула. – Мне бы хотелось жить такой жизнью, чтобы она не оставляла за собой след из осколков.

Она замолчала, ожидая, что скажет Яно. Уилла понимала, что провалила задание: он позволял ей быть «тупо материалистичной».

– Ладно. Хотя бы восемь стульев для столовой без шатающихся ножек. Стильный кожаный жакет. Наверное, пару красивых сапог, что было бы пустой тратой денег, поскольку я никуда не хожу. Кстати, а я хотела бы куда-нибудь съездить. Это достаточно материалистичное желание?

– Куда бы ты хотела съездить?

– На недельку в пляжный домик. Или, например, в Англию, посетить Британский музей. Или в деревню твоих родителей на Крите. Как называется тот пляж с розовым песком?

– Элафониси.

– Элафониси. И тот чудесный пирог из манки, который мы каждое утро ели в кровати с кофе. Как он называется?

– Бугаца.

– Господи, конечно! Я хочу бугацу. – При воспоминании о тех завтраках Уилла испытала почти сексуальное возбуждение. – Ладно – джокер: я хочу джакузи на заднем дворе, чтобы мы могли лежать в нем голыми и смотреть на звезды.

– Тогда пришлось бы спилить материнские деревья[115].

– Этого мы не можем сделать. Не дразни меня, я в ударе.

– Ты желаешь другую жизнь.

– Не совсем. Я хочу эту жизнь, с этим мужем и чуточку подправленными домом и детьми. Только в этой версии мы, выпив кофе и поцеловав друг друга на прощание, отправлялись бы на работу. Оба. Вместо того чтобы одна из нас оставалась психовать взаперти со стариком и младенцем, наблюдая, как ее прежний разум сквашивается в горькую брагу. Я изнываю от скуки, Яно. Можно мне наконец произнести это вслух? Я хочу работать. В хорошем журнале, который еще выпускает бумажную версию, среди умных коллег. Это тоже из области волшебства?

– Зарплатный чек – вещь материальная.

– Я хочу получать его каждые две недели.

– Когда ты получала свой двухнедельный чек, тебе захотелось уйти из журнала и стать фрилансером.

– Ты прав. Так и было.

– На самом деле ты хотела написать книгу.

– Да.

– И если бы ты ее написала, тебе захотелось бы продать сто тысяч экземпляров.

– Это правда. Я девушка не промах, не из тех, кто довольствуется малым.

Яно с улыбкой покачал головой, как любящий родитель балованного ребенка.

– Что? Ты думаешь, я одна такая? Это в человеческой натуре. В пределах доступных возможностей совершенно неизбежно для человека хотеть всего. Разве не так?

Над этим высказыванием он задумался надолго.

– Не неизбежно, – наконец ответил он. – Если бы это было правдой, люди не вступали бы в брак. А мы вступаем. И выбираем моногамию. Вероятно, довольство меньшим, чем всё, демонстрирует превосходство качества над количеством.

Уилла посмотрела на него, вдруг почувствовав, что у нее буквально едет крыша. Услышать такое от любого другого мужчины средних лет было бы комплиментом, но только не от Яно. Если сегодняшний день хотя бы чему-то ее научил.

– У нас ведь все было хорошо, правда? – произнесла она, снова ложась на спину и глядя на трещины, тянувшиеся по потолку. – Мы были моногамны и счастливы, если не считать нескольких моментов, которые свидетельствуют в пользу моей теории человеческой ненасытности.

– Не моментов, – возразил он. – Был только один момент. Сто лет назад, когда я был безмозглым кретином.

Уилла перекатилась на бок, чтобы видеть его лицо, и, несмотря на все свои усилия не делать этого, подумала о татуированной пурпурной визитерше. Интересно, в чем подобные девицы ложатся в постель? Вероятно, что-то они имеют на себе, учитывая их склонность к маскараду. Но не старомодную пижаму с пуговками и не безразмерную майку с принтом «Стили Дэн»[116].

– Два, с учетом тренера по плаванию. Той, рыжей.

Яно подумал: она улыбается так же, как улыбается, читая банковские балансовые выписки.

– Мы ведь уже закрыли эту тему. Я не спал с ней. Кстати, она не была рыжей.

Уилла приблизила лицо вплотную к нему.

– Значит, это было не в постели? А где? В кресле? В твоем офисном кресле, в том, скрипучем? – Она прикрыла его губы пальцем. – Или в ее маленькой «хонде»? Уворачиваясь от рычага переключения скоростей, за запотевшими стеклами?

Он вздохнул.

– Нет, любовь моя, ничего такого не было. Более того, у меня спина начинает болеть при одной мысли о рычаге переключения скоростей.

Яно отложил очки, сбросил на пол рукопись, медленно перекатился на Уиллу, поддерживая свой вес на локтях, и прижал ее запястья в положении «руки вверх» по обе стороны от ее головы.

– Слава Богу, что мы уже старые. Знаешь, моро, в этом есть свои преимущества. Нам не нужно больше предаваться любви в машинах. – Он запечатлел долгий поцелуй на ее губах.

Уилла поднялась навстречу его эрекции, открылась и начала грациозно двигаться в такт с ним. Он прикусил зубами ее нижнюю губу и стал нежно толкаться в нее через ее пижамные брюки и свои шелковые боксеры – в этом был тайный взрывной эротизм юности. Ее поразило, как быстро она возбудилась под влиянием картинок, фейерверком вспыхивавших у нее в голове: это была она и не она, комнаты в общежитиях, задние сиденья автомобилей, времена, когда не хватало смелости обнажиться, люди, с которыми не отваживалась дойти до конца. Это невольно заводило их обоих. Сродни ли сексуальное возбуждение приливу адреналина, который испытывает преступник, совершающий кражу или измену? И позволительно ли ей хотя бы в такой момент сказать: «Да пошло оно всё…»?

Яно отпустил ее запястья, чтобы освободить себя и ее от остатков одежды, потом проник в нее так легко, что Уилла ахнула. Задержав дыхание, она напрягла мышцы и идеально приноровилась к его толчкам. Запустив пальцы в его буйную шевелюру, притянула его голову к себе, чтобы ощущать шершавость подбородка и дыхание у себя на шее. От любого соприкосновения с ним все ее тело пронизывал ток, стремительно уносивший ее из окружавшего марева в те дни, когда секс был непрекращающимся яростным познанием, заучиванием наизусть тел друг друга. Опасный соблазн новизны мог воспламенять эту сладкую пытку, но в эпицентре бури они крепко держались за мир, который знали.

Идя по коридору больницы «ХелсВайн» без пристегнутого к ней младенца, Уилла чувствовала давно забытую легкость. Малыш удивил ее, заснув днем. Яно целый день был дома – проверял и оценивал студенческие работы – и пообещал прислушиваться, чтобы не пропустить момент, когда он проснется. Уилла уже и не помнила, когда оказывалась так далеко от Дасти. Даже медсестры заметили его отсутствие, когда она проходила мимо «космической дуги» сестринского поста.

– А где же сегодня наш маленький паренек? – спросила та, что пониже ростом, подняв голову от компьютера, в который быстро вносила сведения о пациентах. Делиз, ямайка, любимая медсестра Уиллы, хотя кого из этой перегруженной работой команды ангелов она не обожала? Букет фотографий разноцветных детей и внуков пестрел среди рецептов, прикрепленных к информационной доске у них за спиной. Выяснилось, что здесь охотно разрешали приводить детей в те реабилитационные палаты, где лежали незаразные больные, идущие на поправку, чтобы их близкие могли убедиться в правдивости положительного прогноза.

– Сегодня моя очередь присматривать за большим пареньком. Как он себя ведет?

Обе сестрички закатили глаза – специальная гримаса, приберегаемая для особых пациентов вроде Ника. Уилла сложила ладони и прижала их к груди в индийском жесте благодарности – намасте[117].

С тех пор как она была тут в последний раз, в самом начале ноября, рождественские украшения – помятая мишура и серебристая елочка на сестринской стойке – исчезли. В таком месте, как это, подумала она, лучшее, что можно делать с календарем, – это отставать от него.

Обычно она слышала телевизор Ника еще от сестринского поста: он орал на весь коридор, скорее всего в нарушение больничных правил. Ник лишился части обеих ступней, и правая сторона его тела отказала ему, взамен он, давя на жалость своих «нянек», пользовался свободой держать свою консервативную телепрограмму включенной целый день на полную мощность. Сейчас, однако, Уилла ее не услышала, даже приблизившись к открытой двери его палаты. Яно упоминал о том, что ночью Нику подселили соседа. Вероятно, был достигнут некий компромисс.

Задержавшись в дверях, она посмотрела на горный хребет из белых простыней, который и был Ником. Состояние его уже не считалось критическим, и угроза потерять обе ноги миновала; тогда, в сложившихся обстоятельствах, она преувеличила размеры бедствия. Тем не менее Ник действительно оказался на волосок от смерти в тот ураганный вечер, когда были оборваны провода линии электропередачи и жителям велели оставаться дома. Пока Яно и Уилла спешили вернуться с Кейп-Мэя, Тиг и Хорхе отважно везли Ника по затопленным улицам в отделение «скорой помощи». С той ночи все они перебирали обломки потерпевшего крушение корабля под названием «Ник», пытаясь понять, какие из них еще остаются жизнеспособными в этом обложенном подушками человеке с серым лицом. Его торс был опутан проводами, похожими на проводки от наушников, словно Ник постоянно находился на подзарядке, обеспечивавшей ему некий функциональный процент энергии. Было не ясно, достигает ли заряд нужного уровня.

Тиг сидела около его кровати спиной ко входу. Ее дреды были собраны под красной банданой, повязанной на манер клепальщицы Роузи. Пребывая в боевом духе, она кормила Ника зеленым желе, медленно поднося к его рту ложку за ложкой. После случившегося удара ему, помимо сотни других несчастий, было трудно глотать. Занавеска, отделявшая Ника от нового соседа – если таковой имелся – была задернута. Телевизор работал, но без звука, с субтитрами. Разумеется, это была новостная программа, и на экране витийствовал его новый идол Мегафон, кто же еще? Интервьюерша была хорошенькой суровой блондинкой, по мнению Уиллы, достаточно умной, чтобы понимать, что к чему. Количество эфирного времени, отведенное этому человеку, далеко превосходило то, какое требовалось, чтобы изложить все якобы имевшиеся у него идеи. Уилла не была экспертом, однако существовали вещи, каких человек не мог не знать, а этот не знал. О нем говорили все. Похоже, Тиг и Ник сейчас тоже этим занимались.

– Хорошо будет, если я выиграю, а ты проиграешь.

– Ну, допустим, он действительно станет президентом. Наша страна выиграет, а кто проиграет?

– Террористы. Мусульмане. Китаёзы. Ясно? Или он поджарит им задницы.

Стоя в дверях, Уилла вспомнила, как наблюдала за Тиг, когда та, трехлетняя, кормила своих кукольных деток – тогда она еще была Антси, – до того как придумала новый трюк: привязывать куколок веревками к своему трехколесному велосипеду и таскать за собой.

– Ты уверен, что хочешь ввергнуть нас в войну, папу? У них, знаешь ли, тоже есть большие бомбы. У иранцев и северных корейцев.

Уилла не видела ее лица, но знала, что рот дочери невольно открывается каждый раз, когда она подносит ложку к губам Ника.

– Наши работают… лучше. Американцы умеют делать вещи.

Речь у него постепенно восстанавливалась, но ему до сих пор было трудно выговаривать слова, и порой губы не слушались его. Но – Ник есть Ник – его это ничуть не волновало.

– Папу, ты же всегда говоришь, что у нас все плохо. Сказал, например, медсестре, что эта больница – настоящая сраная дыра.

Он усмехнулся.

– Проклятые медсестры-фашистки.

– Это называется физиотерапия. Разве ты не хочешь поправиться и вернуться домой?

Ник отмахнулся от ложки с желе, и Тиг отставила пиалу.

– Хочешь попробовать что-нибудь другое? Есть картофельное пюре и… что-то, не пойму что. – Она наклонилась, чтобы рассмотреть то, что стояло на подносе. – Какое-то загадочное мясо. Давай попробуем?

Он кивнул. Она дала ему крошечный кусочек и подождала, пока он проглотит. Потом еще один. Ник произнес что-то, чего Уилла не расслышала.

– Не совсем, – ответила ему Тиг. – Американские школьники всегда оказываются последними в тестах на сообразительность.

Ник оттолкнул ложку.

– Преступники… иностранцы. Тупицы.

– Ты сам был иммигрантом, папу.

– Я приехал работать. Не то что эти – дай-дай!

– Хорхе, его брат и сестры – все трудятся. У него полный рабочий день плюс он еще чинит машины.

«Не с этого ли все и началось?» – подумала Уилла. Хорхе и Тиг определенно были теперь вместе. В тот вечер, когда с Ником случился удар, героические усилия Хорхе во благо семьи то ли прояснили, то ли укрепили их связь. Тиг требовала от друзей преданности самого высокого уровня и сама платила им тем же, порой доводя всех до бешенства. Но при этом ее всегда ценили и заботились о ней. Это противоречило известным Уилле правилам. Даже когда Тиг была вежливым и приличным, нормально выглядевшим ребенком, ее много обижали – за ее провинциальные замашки и неброскую, сшитую дома одежду. Но на самом деле – за робость, делавшую ее беззащитной. Уилла-Ванила.

Ник позволил вложить ему в рот еще несколько кусочков, потом раздраженно отмахнулся от ложки.

– Все? – спросила Тиг. Он кивнул, закрыв глаза. – Ладно.

Она откатила прикроватный столик для еды в сторону и подоткнула ему покрывало. Уилла понимала, что пора обозначить свое присутствие, но не могла заставить себя выйти на сцену, коей она не соответствовала. Тиг достала из рюкзака книгу и сидела с ней на диване, когда увидела Уиллу и замерла, словно ее застали за чем-то постыдным.

– Через десять секунд он будет спать, – шепотом сообщила она, прикасаясь пальцем к губам.

Уилла с удивлением увидела, как расслабляются мышцы лица Ника.

– Что они ему дают? Мне тоже такое нужно.

– Вообще-то они больше не пичкают его успокоительными. Во всяком случае, днем. Но он всегда отключается после еды, каждый раз. Это как-то связано с плохой циркуляцией.

– Когда тебе надо быть на работе?

Тиг пожала плечами.

– У меня есть еще несколько минут.

– Можешь мне помочь? Я пытаюсь продраться через эти официальные анкеты и чувствую себя так, словно вернулась в школу. У меня клинический страх перед тестами. «Методология, основанная на Вэ-Дэ-Пэ-И, согласно статуту Эм-Ка-Ка» – что это за чертовщина?

Тиг выглядела озадаченной, но потом ее осенило.

– А! Это для подключения к «Медикейд»?

Уилла предостерегающе посмотрела на нее, потом перевела взгляд на Ника.

Дочь рассмеялась.

– Мам, он спит как убитый. Говори громко, говори гордо[118]. Ты – мать на пособии.

Уилла помогла Тиг расчистить место на диване, обтянутом кожзаменителем, от наваленных на него вещей: курток и рубашек, очень длинного полосатого шарфа, который вязала Тиг, даже от стопки непроверенных студенческих работ Яно – это были свидетельства пиратского захвата территории ее семьей. Интересно, придется ли теперь делить ее с кланом соседа Ника? Из-за занавески не доносилось никаких признаков жизни. Палаты в «ХелсВайне» претендовали на домашнюю атмосферу, стараясь выглядеть маленькими гостиными с идеально продезинфицированными поверхностями.

Пока Уилла открывала ноутбук, Тиг сняла кроссовки, подобрала под себя ноги и ждала, когда оживет экран. Телевизор на стене над их головами, должно быть, по-прежнему изрыгал злобу, Уилла почти физически ощущала исходившие от него роковые волны.

– Ты так ласкова с дедушкой. Не представляю, как ты все это делаешь.

– Что – всё?

– Кормишь его, разговариваешь с ним, выслушиваешь расистские замечания и еще не придушила его за его моржовую шею.

Дочь смущенно улыбнулась, и Уилла почувствовала себя виноватой. Тиг не была избалована восхищением своей семьи. Уилла открыла сайт «Медикейд», сохраненный у нее в закладках, и пролистала разделы, которые уже пыталась изучить.

– Вот моя проблема. Право на присоединение к программе зависит от Вэ-Дэ-Пэ-И, что бы ни значила эта чертовщина. «Волхвы Дошли до Приюта Иисуса»[119]? С золотом, ладаном и миррой?

– Мама! Это расшифровывается как «валовый доход с поправками и изменениями». Вот же, здесь так и сказано.

«Интересно, – подумала Уилла, – дети всегда, испокон веков стыдились родителей?»

– А, вижу. Не понимаю, почему я в этом увязла. Наверное, это сайт такой плохой.

– Да не такой уж он плохой. Просто ты не можешь заставить себя смириться с мыслью, что наша семья отвечает требованиям программы бесплатной медицинской помощи.

– Поверь, если бы это было так, ничто не сделало бы меня счастливее, – заявила Уилла, отметив употребление сослагательного наклонения. Социальная работница ее обнадеживала, но карты никогда не ложились так, как было нужно Уилле. Почему же надо рассчитывать, что этот Вэ-Дэ-Пэ-И бросит ей спасательную веревку? – Кое-кто из нас, наверное, и отвечает этим требованиям, однако я не уверена, что мы как семья можем претендовать на участие в программе. Мне включить вас с Зиком в наш общий план или вы будете подавать документы отдельно?

– Думаешь, что мой брат, менеджер хедж-фонда для миллиардеров, станет просить о пособии вместе с нами?

– Он пока должен больше, чем зарабатывает. И я не говорю, что во всем этом есть большой смысл. Но ты понимаешь, в чем моя проблема. – Уилла знала, что формально даже Ник мог не отвечать критериям иждивенца, не говоря уж о взрослых детях, да и на Дасти нужно было сначала оформить какие-то документы. Но ее инстинктивным побуждением было собрать все тонущие тела в одну спасательную лодку.

– Вот, – произнесла Тиг, перелистнув несколько вкладок. – Мы с Зиком должны подавать отдельные заявки, как все, кто старше двадцати шести. Ура, я уже взрослая.

Неожиданно Ник издал судорожный вздох. Несколько разных мониторов сдержанно сигнализировали о чем-то, вероятно о приближении смерти. Казалось, что он перестал дышать. Но после нескольких удушливых всхлипов задышал снова.

– Апноэ, – сказала Уилла. – Разве нельзя на такой случай подключать его к искусственной вентиляции легких?

– Они пытались. Ник приходит в бешенство, когда на него надевают маску. – Тиг встала, подошла к кровати и сказала ему прямо в ухо: – Все хорошо, папу?

Потом нажала кнопку и подняла изголовье кровати почти до сидячего положения. Уилла не догадалась бы сделать это, да и не знала, как управлять кроватью.

– Ты бесподобна, Тигги. Правда. Я наблюдала, как ты кормишь деда и выслушиваешь его бредни насчет злодеев-иностранцев. Ты такая… терпимая.

Дочь снова устроилась на диване, потянувшись через Уиллу, взяла ноутбук и пролистала еще несколько вкладок.

– Тебе нужно посмотреть на сайте штата размер общего семейного дохода, позволяющий претендовать на участие в программе. Не знаю – это я про дедушку, – почему я позволяю ему так разглагольствовать. Наверное, это по-своему интересно.

– А я вот не понимаю. Он обожает этого миллиардера, метящего на президентское кресло, притом что тот никогда пальцем не пошевелил, чтобы сделать хотя бы что-то, что Ник называет работой. Почему он стоит за него горой?

– Потому что предполагается, будто богатые белые люди правят миром. Дедушка думает, что он наверняка потратил много времени и научился обыгрывать систему, чтобы заработать свои миллиарды, поскольку так это работает в Америке. И вот теперь – его очередь стать президентом. Чего дед не может стерпеть, так это того, чтобы его оттесняли люди, которые и голосовать-то, по его мнению, не имеют права, не говоря уж о том, чтобы занимать должности и получать привилегии.

– Не только в Белом доме.

– Да. Он считает, что они и ему перебегают дорогу и протискиваются без очереди. Как могут чернокожие, или цветные, или, упаси господи, женщины иметь хорошие вещи и чем-то руководить, если дедушка еще не добился своей очереди? – Продолжая говорить, Тиг не переставала работать на компьютере с сосредоточенным выражением лица, которое, по словам Яно, было таким же, как у Уиллы: глаза широко раскрыты, брови подняты. Сама Уилла ничего подобного не замечала, хотя, конечно, себя со стороны не видишь.

– Это какая-то особая разновидность самодура. Кошмар! – вздохнула Уилла. – Я не могу воспринимать его всерьез. Он перегорит еще до начала праймериз.

– Не обольщайся. Вокруг полно белых людей, они держатся за свое богоданное право смотреть свысока на другие категории людей. Сейчас они чувствуют, что оно ускользает у них из рук, и напуганы. Этот тип обещает вернуть вчерашний день, даже если для этого ему придется прибегнуть к кастету и за волосы оттащить женщин обратно в пещеру. Он бандит, они это знают. Но он их бандит.

– Я думала, ты не веришь в белых людей.

– В прямом смысле? Или как в Санта-Клауса? Абсолютная фантазия. Ты посмотри вокруг, видишь ли ты кого-нибудь, кто живет la vida[120] белого человека? – Взгляд дочери был сосредоточен на экране, она прокручивала расположенные в алфавитном порядке названия штатов, добираясь до Нью-Джерси. – На самом деле это лишь горстка людей, сгребающих все, до чего доходят руки, и сидящих на этой куче. И еще миллион бедных придурков вроде деда, надеющихся, что их примут в клуб избранных. Как долго это может продолжаться? Пять, шесть лет?

Они одновременно посмотрели на Ника, который спал с открытым ртом.

– В общем, я могу позволить себе быть снисходительной к папу. Его жизнь практически закончена.

Уилла не верила, что мир так прост, как представляла его Тиг, но ее восхищала стройность теории. Пожалуй, в окружении всех их научных степеней эта босоногая бунтарка-недоучка была единственным ученым в их семье. Уилла наблюдала, как, склонившись к экрану, дочь легко справлялась с разделом 36В(d)2(А), вероятно даже не отдавая себе отчета в том, что полностью захватила инициативу, перетащив компьютер к себе на колени.

– Ну вот, валовый доход семьи с поправками и изменениями, штат Нью-Джерси. Загружаем количество претендентов – членов семьи, включая держателя страхового полиса и иждивенцев.

– Начни с шести, – попросила Уилла, вопреки очевидности пытаясь удержать всех в гнезде.

– Семья из шести человек может претендовать на бесплатное обслуживание, если ее совокупный доход не превышает сорока четырех тысяч девятисот долларов.

Это было существенно выше их общего дохода. Уилла почувствовала облегчение и одновременно замешательство. Длившаяся асфиксия, превращавшая ее в ходячего мертвеца, имела название: нищета. Хотя это и не совсем укладывалось пока в ее голове, она отказывалась принять обвинение Тиг. Уилла не держалась за «богоданное право» смотреть свысока на такие семьи, как ее собственная.

– А если включить только четверых из нас? – спросила она. – Поскольку вы с Зиком, похоже, должны подавать отдельные заявки.

– Четверых?

– Папу, меня, Ника и Дасти.

– А как вы собираетесь включать Дасти? – Дочь склонила набок свою покрытую красным платочком голову и нахмурилась, посмотрев на Уиллу. – Вам что, придется его усыновить или как?

– Он несовершеннолетний родственник, живущий в нашей семье на нашем иждивении. Доверенность дает нам полномочия. Дасти наш.

– Тогда не выше тридцати трех тысяч пятисот долларов.

– Ну вот. Мы медикейдовская семья.

Дочь усмехнулась:

– Поздравляю. Дар волхвов.