Конечно же, Андрей Викторович прекрасно помнил, как он в детстве ходил в кино. Он просто не хотел вспоминать. А вспомнил.

Он действительно вспомнил.

Удивительно точно Даша описала тот день. Кроме такси. Кинотеатр был через две улицы. И мороженое они ели не после кино, а до.

Видимо, такие походы в кино одинаковы, как под копирку, у всех семей, что означало для Андрея Викторовича: нет ничего нового или особенного в мире. А тем более великого. В общем, это означало для него, что такие походы не имеют особого значения. Вот он якобы и забыл.

Но в тот день было еще кое-что. Он это очень ясно вспомнил. Даже кое-кто.

Это была девочка. Она с мороженым сидела за столиком напротив. Тоже с родителями. Только со своими.

У нее были очень длинные ресницы и кудрявая прическа. Не как бывает, мелким бесом пушкинские кучеряшки, а крупные витые локоны. Локоны белокурых волос.

Реснички и брови у девочки были черные как смоль, а локоны белокурые. Как будто мама ее решила покрасить, начала, отвлеклась и не докрасила.

Девочка кушала мороженое, как могут кушать только девочки и кошки. Как-то по чуть-чуть, не спеша. Аккуратненько. Парни так не едят.

Андрей Викторович в детстве мог даже проглотить мороженое целиком. И до сих пор может. А девочка кушала его малюсенькими кусочками, наклоняя каждый раз красивую голову то в одну, то в другую сторону и осторожно откусывая верхние квадратики хрустящей вафли.

Украдкой она изредка поглядывала на квадратное лицо Андрея Викторовича. Как бы виноватым взглядом – наклонив вперед лобик и из-под него глядя немного вверх, распахнув длинные черные ресницы широко-широко.

А потом в кино девочка с родителями сидела на два ряда впереди. И он следил, как подпрыгивают ее локоны, когда она снова и снова наклоняет красивую голову то в одну сторону, то в другую. Как пружинки, вот как они прыгали.

Он совершенно не запомнил, что они тогда смотрели, поэтому не смог сделать вывода, умная девочка или нет. Он не мог оторвать взгляда от этих пружинок.

А когда свет включили, она неожиданно повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

Он тогда чуть не умер от неожиданности. Даже пальцам на ногах стало щекотно.

Он тогда решил разузнать, где она живет.

И разузнал.

Все разошлись по своим дворам. Андрей Викторович заметил тогда двор, в который повернула она с родителями. А потом потратил две недели, чтобы дождаться, когда она выйдет из единственной школы в том дворе.

Хорошо, что была вторая половина апреля и было уже не по-питерски тепло.

А потом Андрей Викторович вечером гулял свои обычные сорок восемь минут с собакой, но не ходил по маршруту, составленному собакой. Тому самому, состоящему из трех дворов. И даже не ходил по тропинке между двумя детскими садиками. Он стоял под окнами дома, во втором подъезде которого она скрылась после школы, и смотрел.

Собака была очень недовольна.

Андрей Викторович смотрел на окна квартир этого подъезда и пытался догадаться, что же она там делает сейчас. Может быть, читает. А может быть, кушает. Как кошка. Малюсенькими кусочками.

А еще он пытался угадать, какое же окно все-таки ее. И не мог. А может, и угадал, но не знал, что угадал.

А окна светились. И Андрею Викторовичу казалось, что все жители этого дома счастливы. Почему-то. Видимо, потому, что у них там внутри все чисто и красиво, как в сказке. Потому что она только в таком доме жить и может.

А собака была недовольна. И, как могут только собаки, высказывалась на эту тему: смотрела Андрею Викторовичу в лицо и осуждала глазами.

До самого июня собака была недовольна.

А в июне окна перестали зажигаться, потому что наступили белые ночи. И Андрея Викторовича увезли на дачу. Может быть, окна и зажигались, просто в белые ночи это не так заметно. Да и зажигаются они значительно позже времени для прогулки с собакой.

Ее тоже, скорее всего, увезли на дачу. На сказочную дачу. В красивый домик. Из окон которого наверняка виден залив или какая-нибудь речка. Скорее всего, с горы. С высокой горы. Потому что так красивее. А утром на крыше этого домика поют птички. И к разноцветной стене его приходит ежик. Она по утрам поит его молоком.

Дача Андрея Викторовича разительно отличалась от этого волшебного домика.

Бабушка с дедушкой купили покосившийся некрашеный деревенский дом, внутри которого была печка. Печка была самой крепкой частью этого дома. Все остальное в нем, казалось, должно развалиться в ближайшее время.

Так и жили все лето.

А к августу Андрей Викторович забыл про нее, и про домик ее забыл, и про окно. Даже в каком дворе находится ее школа и какой номер ее дома, забыл.

И ему тогда стало хорошо.

Все это вмиг взвихрилось в голове Андрея Викторовича, когда Даша поднесла ко рту мороженое в вафельном стаканчике. Как кошка.

Подлая память.

И Даша такая красивая.

Интересно, как там поживает та девочка сейчас?

Наверное, постарела.

Андрей Викторович подумал, что и он, наверное, постарел, но она должна была постареть больше. Потому что он не был такой красивый в детстве. А она была.

Наверное, она подросла и к концу школы влюбила в себя всех парней. Золотистые локоны обрамляли ее благородное личико с черными ресничками, а парни поглядывали и сходили с ума.

А потом она, наверное, подстригла свои золотистые локоны покороче. А потом, возможно, отпустила их подлиннее. А потом, скорее всего, сделала по моде. А потом распустила их так, как носила в школе. Потому что у нее было такое настроение.

А потом, наверное, какой-то из парней, тот, который понаглее, потому что тоже красивый, пошел качаться в тренажерный зал, чтобы понравиться ей больше, чем другие.

Ей-то особо, наверное, и не нравился никто. Поэтому он, получается, пошел подкачаться, чтобы вообще ей понравиться хоть как-то.

А потом он, наверное, взял да и понравился. Потому что он еще и понаглее, чем другие. Он поэтому, наверное, и заговорить с ней нормально решился. Не то что остальные.

И вот из-за всего этого он, наверное, только и смог на ней жениться. Потому что с такой, как она, все вообще заговорить боялись, а он единственный заговорил.

А ведь ей могло и не повезти – никто бы не заговорил. Как не заговаривают с совсем красивыми. От этого совсем красивые очень страдают до самой старости. Или сами со всеми пытаются заговаривать.

Но она наверняка не страдала. Она вышла замуж за этого подкачанного наглеца. А так как, кроме этих двух качеств, он другими талантами, естественно, не обладал, она в какой-то момент очень расстроилась.

Она, наверное, с одной стороны, понимала, что в целом ей повезло. Хотя бы замуж-то вышла и детей нарожала. Ведь она, наверное, к тому времени уже нарожала детей. И потому она, с этой одной стороны, могла понимать, что вообще-то хорошо получилось. Но, с другой стороны, наверное, она поняла и то, что этот подкачанный наглец уже давно не так подкачан, он теперь просто наглец.

Да и наглец-то он так себе – он уже и некрасивый, и не подкачанный. Нет поводов для наглости, можно и по роже за наглость отхватить. Вот он уже и никакой. Бывают, в общем-то, и понаглее.

И волосы у него на спине вылезли. И живот появился с вертикальной впадиной в районе пупка. И ноги стали тонкие, а еще и выяснилось, что они волосатые. И на макушке сквозь волосы стала видна розовая кожица. И изо рта стало пахнуть, потому что все наглецы питаются в основном пивом.

Она тогда и расстроилась.

Наверное, она тогда стала ему сначала получше готовить, чтобы ухаживать за ним, чтобы, может быть, он стал не такой бессмысленный. Или чтобы хотя бы изо рта не так сильно пахло. И тогда, наверное, она и сама стала объедаться. И сделалась, наверное, толще, чем нужно, чтобы считаться, как раньше, красивой.

И вот теперь она живет такая. Если не умерла. И утешается тем, что хотя бы дети ее любят.

Он посмотрел на Дашу и стал думать о ней.

Вот она перед ним.

Красивый острый подбородочек с маленькой ямочкой, подтянутые губки, немного бантиком, высокий белый лоб, огромные глазищи, ресницы, брови… Он вернулся к глазам и украдкой посмотрел в них.

Глубокие черные глаза, которые, не отрываясь, весь разговор заглядывали ему прямо в мозг.

Она шевелит губами, когда говорит, и слегка потряхивает локонами. Они у нее тоже белокурые.

А иногда убирает выбившийся на лоб локон, отодвигая его тонкими белыми пальцами влево. Левой рукой, соответственно, думает Андрей Викторович.

А когда она не отодвигает локон, она наклоняется чуть вперед. Вот она уложила руки на стол и заплела их косичкой одна в другую, прикрыв грудью, потому что наклонилась вперед, как бы наседая на Андрея Викторовича.

Он залюбовался.

Так же машинально, как и с той девочкой, его мозг стал выполнять свою обычную работу. Он попытался представить, какой Даша станет в старости.

С девочкой он смог. Даже, скорее всего, угадал. Потому что это логично.

А с Дашей не смог. Сбитый с толку мозг просто и тупо пытался нанести морщины на ее лицо. Но даже это не получалось.

У Андрея Викторовича аж голова нагрелась.

Мозг надевал на Дашу роговые очки, но они смотрелись вполне элегантно. Мозг накидывал на нее старую драную кофту, но она очень изящно обтекала стройную фигурку. Мозг в таком случае пытался добавить точеной фигурке жирка. Но жирок добавлялся в такие места, что Андрей Викторович чуть не капнул слюной себе прямо на ладони, уложенные на стол в привычном расслабленном состоянии.

Андрей Викторович подобрал нижнюю челюсть поближе к верхней, постаравшись не щелкнуть зубами и, что было бы еще хуже, не чмокнуть губами, как это делают старики.

Он решил выключить свой дурацкий мозг и после этого слушать Дашу чем-то другим, он еще не выбрал чем.

Потом он подумал, что выбирать, чем слушать, в данном случае будет неправильно. Романтические поэты ведь полагают, что слушать должно сердце. Пусть оно и слушает.

После этого он спокойно сосредоточился на выключении мозга.

Не так-то это поначалу было просто. Он даже понял, зачем люди иногда пьют алкоголь.

Но мозг вдруг сам, заметив в очередной раз, как Даша поправляет локон, заискрил и выключился.