Париж, дворец Тюильри, июнь 1791

Весной 1791 года королевское семейство выселили из Версаля – разъяренная толпа женщин ворвалась во дворец и вытащила монарших особ прямо из спален. Они поселились во дворце Тюильри, где за ними было легче присматривать новому революционному правительству. Король притворно согласился с новыми требованиями дать стране конституцию, но сам втайне замышлял бежать из Франции и затем вернуться во главе австрийского войска, чтобы отвоевать утраченную абсолютную власть. Поначалу все шло гладко, подготовка к побегу велась в полнейшей тайне, не вызывая ни у кого ни тени подозрения. Но возникло одно осложнение: королева наотрез отказывалась уезжать без своих запасов духов.

Мария-Антуанетта желала непременно взять с собой большой сундук – она называла его своим несессером, – в котором хранились все, по ее уверениям, совершенно необходимые для ее туалета предметы. Там были хрустальные флаконы с духами, снабженные ярлыками настойки, масла, душистые воды, ликеры и тому подобное. На ярлыке одной склянки было написано: gouttes anodines de Sydenham. Это было обезболивающее средство на основе опиума. Тут впору задуматься, уж не было ли доли правды во всех шутках о том, что у Марии-Антуанетты имелась нездоровая зависимость от духов? Еще в ее сундуке хранились серебряные сосуды с мазями и притираниями, маленький ручной колокольчик, чтобы звать слуг, и спиртовая горелка для приготовления кофе или шоколада. Все это королева упаковала и подготовила к перевозке еще в пору первого восстания, в 1789 году. Когда же созрел план побега, она решила, что отправит свой сундук за границу заблаговременно. Чтобы не возбудить подозрений, она придумала, как одурачить тех, кто тайно следит за ее действиями. Она сочинила, будто ее сестра Кристина просила прислать ей дамский несессер, и стала во всеуслышание рассказывать, что якобы заказала мастеру в точности такой же в подарок сестре. Но назначенный день побега приближался, а копия несессера не была готова, и мастер сообщил ей, что на работу уйдет еще два месяца. Королева, отказавшаяся уезжать без сундука, велела запаковать и отослать за границу свой собственный несессер, а до этого еще наведалась к парфюмерам на улице Сент-Оноре, чтобы они наполнили флаконы ее любимыми духами. Она понадеялась, что выдумки про сестру с ее просьбой окажется достаточно, чтобы сбить всех со следа. Но ошиблась. Служанка, помогавшая ей собираться, немедленно отправилась к мэру Парижа и подняла тревогу.

Короля с семьей задержали и схватили в Варенне – городе километрах в пятидесяти от границы, и национальная гвардия отконвоировала их обратно в Париж. Их снова поселили в Тюильри, но на этот раз условия содержания оказались куда суровее. Король и королева уже проявили себя врагами государства и дали ход событиям, которые в итоге привели к суду над ними как над государственными изменниками и закончились смертной казнью. Те из королевских придворных, кто имел возможность сбежать, наскоро упаковали свои пожитки и покинули Францию.

Отныне политическая власть Франции переместилась в бывший манеж Королевской академии верховой езды, где в более спокойные времена тренировались аристократы. Теперь же там заседало Национальное собрание, составлявшее для Франции долгожданную конституцию, и приблизительно 1200 депутатов едва-едва помещались в единственном зале, имевшем совсем другое предназначение. Величием Версаля там и не пахло (“Убогое и неудобное” место, по словам Максимилиана Робеспьера) ¹. Однако собрание, не скупясь на траты, всячески старалось очистить воздух и “изгнать из зала дурные запахи и зловонные испарения” ². В большом зале совершали воскурения ароматических веществ, несколько раз в день испаряли душистый уксус и чистили ковры, используя esprit de vin. Даже поручалось кому-то разбрызгивать духи прямо во время заседаний. “Господа, речь идет о здоровье, – заявляли депутаты, – даже о жизни представителей нации, а также всех граждан, по зову патриотизма приходящих на наши заседания”.

Но депутаты не собирались ограничиваться лишь заботой о собственном благополучии. Напротив, они решили распространять полезные для здоровья и целительные средства, ранее остававшиеся в руках немногочисленных богачей, среди всего населения без исключений. Существующее неравенство депутаты объясняли двумя тесно связанными пороками системы – накопительством и монополиями, именно они искажали рынок и вызывали искусственную нехватку товаров. Для борьбы с этим злом первым делом отменили систему гильдий, которые приравняли к монополиям: ведь гильдии существовали только для того, чтобы ограничивать количество людей, имевших право заниматься тем или иным ремеслом. Этот запрет Национальное собрание распространило и на врачебные школы – они навлекли на себя осуждение как самая суровая профессиональная монополия из всех существовавших ³. Чтобы закончить медицинский факультет, нужно было несколько лет изучать тексты на латинском языке и уметь вести дебаты о том, как уравновешивать Галеновы гуморы. Количество людей, получавших степень “доктора”, было столь малым, что большинство жителей Франции не имели ни малейшей надежды когда-либо попасть на прием к кому-либо из врачей, и им оставалось лишь прибегать к услугам аптекарей, бакалейщиков и парфюмеров, самостоятельно готовивших продаваемые снадобья. Хуже того, врачи всячески преследовали тех, кто, не имея степени, тоже занимался лечением, причем оправдывали свои нападки борьбой с шарлатанами. Эта система была придумана нарочно для того, чтобы знать и королевский двор прибрали к рукам медицину – точно так же, как они алчно загребали все остальное. Чтобы покончить с этим порядком, Национальное собрание закрыло врачебные школы и объявило вне закона саму степень “доктора”. Взамен предложили использовать более универсальное обтекаемое понятие officier de santé (“служащий здравоохранения”) и упразднить все прежние разграничения между лекарями, хирургами и аптекарями ⁴.

Какой же должна быть система здравоохранения, доступного всем гражданам? Этим вопросом Национальное собрание поручило заняться Жозефу Игнасу Гильотену. (К слову, Гильотен к тому времени уже изобрел названный в честь него механизм для обезглавливания, но еще не отдавал распоряжения построить его по чертежу.) Он возглавил новое ведомство Comité de Salubrité – Комитет по здравоохранению, который практически отказался от устаревшей врачебной теории, основанной на понятиях о Галеновых гуморах, и сосредоточился на соблюдении гигиены и поддержании чистой среды ⁵. Комитет задался целью ввести охрану здоровья в сферу основных прав человека и притом увязывал это право с соответствующими обязанностями. Отныне граждане сами должны были нести ответственность за чистоту своего тела, следить за собственным здоровьем и поддерживать среду обитания в санитарно пригодном состоянии. Революция превратила гигиену в гражданскую доблесть, а обязанность хорошо пахнуть – в моральный долг.

Французские граждане с радостью приняли новый гигиенический режим и с небывалым рвением бросились наводить чистоту. Прошли те времена, когда люди боялись даже намочить кожу. Хотя водопровода в жилых домах по-прежнему не было, появилась привычка умывать лицо и руки над тазиком. На берегах Сены во множестве возникли общественные купальни: речная вода при помощи насосов закачивалась в отгороженные кабинки. В 1770-е годы, когда Блез Ложье только приехал в Париж, о таких купальнях там и не слыхивали, а к 1790-м их уже было сооружено не менее полутора сотен ⁶. В рекламных объявлениях расписывалась польза купаний для тех, кто страдал от “ревматических болей, паралича, вывихов, растяжений, отеков, позвоночной боли, подагры, ишиаса” ⁷. Помимо купальщиков на берега Сены приходили целые команды прачек, которые за плату забирали у горожан грязную одежду и стирали ее в реке. Одежду в стирку отдавали представители всех сословий – во всяком случае, нижний слой, то есть белье, которое, по мнению медиков, необходимо было переменять каждые два-три дня (а летом, пожалуй, и чаще) ⁸.

Париж, плювиоз, первый год новой эры (февраль 1793)

Но скоро старания граждан, начавших печься о чистоте тела, пошли прахом. К февралю 1793 года – или, согласно французскому революционному календарю, на первом же году от начала новой эры, – с полок магазинов начисто пропало мыло. Наблюдалась нехватка многих наиболее востребованных товаров, например хлеба и вина, но еще ни один не исчезал так катастрофически, как мыло. Обычно мыло для хозяйственных нужд покупали женщины, и теперь они методично обходили весь город, ища его и не находя. То и дело кто-нибудь распускал слухи, будто мыло появилось в таком-то магазине, и туда сразу же устремлялась толпа, но оказывалось, что цены на дефицитный товар бессовестно взвинтили, и разозленные хозяйки, оставшись с пустыми руками, не расходились, а долго возмущались несправедливым и искусственным раздуванием цен ⁹. Особенно пострадали от дефицита и подорожания мыла прачки. И вот в субботу 23 февраля 1793 года многочисленная толпа прачек силой прорвалась в манеж, чтобы донести свои жалобы до Национального конвента (который пришел на смену Национальному собранию после того как Франция провозгласила себя республикой). Члены Конвента обсуждали вопросы, касавшиеся конституции, но ворвавшиеся женщины принялись перекрикивать говоривших, так что под конец их возмущение вылилось в один слитный крик: “Хлеба и мыла!” ¹⁰ Когда гражданкам предоставили слово, они воздали хвалу революции и стараниям Национального конвента, но пожаловались на то, что спекуляции торговцев-скупщиков привели к жестокому росту цен на хлеб и мыло, а последнее к тому же еще и невозможно достать. Просьба прачек была предельно проста: ввести смертную казнь для всех, кого поймают с большими запасами мыла. А на следующей неделе они сами взялись за дело. На улицы вышло несколько тысяч женщин – даже больше, чем участвовало в знаменитом женском походе на Версаль. Врываясь в магазины и на баржи, они хватали мыло и раздавали его по тем ценам, которые сами считали справедливыми ¹¹.

Летом ситуация стала еще хуже, потому что в жару все запахи ощущались сильнее. В Париж по Сене пришла баржа, груженная мылом, но возникли слухи, будто она собирается уйти в Руан, не разгружаясь. 25 июня на борт взошла “многочисленная группа женщин”, силой завладела грузом и начала самочинно распродавать мыло по двадцать су за ливр ¹². На следующий день на улицы высыпало еще больше женщин, они стали захватывать баржи по всей Сене и грузы на них. В порте Лувр – у причала на Сене возле дворца Тюильри – мэр столицы облачился в официальные одежды и, спустившись в доки, даже вошел в воду, чтобы добраться до баржи, на которой творился произвол. Он целых два часа упрашивал женщин прекратить самоуправство, но те не слушали его и продолжали разгружать ящики с мылом. Национальная гвардия предпочитала не вмешиваться, и в конце концов единственными, кому удалось восстановить спокойствие, оказались представительницы Общества революционных республиканских гражданок ¹³. Участницы этого довольно грозного движения наряжались амазонками или же надевали полицейскую форму и солдатские шлемы и беспощаднее других критиковали раздувание цен. В другой раз они ворвались в Якобинский клуб, чтобы пожаловаться, что “спекулянты, укрыватели товаров и торговцы-эгоисты” убивают народ высокими ценами. “Уничтожьте всех этих мерзавцев”, – попросили они якобинцев ¹⁴.

В Конвенте были хорошо осведомлены о возникшей проблеме и сознавали ее важность. Со всей страны в Париж поступали жалобы на “острую нехватку” мыла, уже повсеместную, а ведь его исчезновение грозило людям “ослаблением здоровья и порчей одежды” ¹⁵. Но это было лишь частью более масштабных трудностей, с которыми столкнулись новые власти Франции. Через считаные дни после казни короля, состоявшейся 21 января, почти все страны Европы объединились в коалицию против Франции, так что она оказалась в кольце врагов, и границы ее захлопнулись. Конвент был уверен, что у Франции крепкая экономика, которая выстоит и сама, но тут обнаружилась роковая брешь в цепочках поставок мыла. Французы издавна полагались на Испанию, которая оставалась их единственным источником бариллы – особой морской водоросли, которую сжигали ради золы: из нее получалось самое твердое мыло лучшего качества. Долгое время Франция ежегодно импортировала по несколько миллионов фунтов золы, содержавшей ценный щелок, и не могла обеспечить себя собственными источниками соды, так как Испания ревностно оберегала свое монопольное положение и даже ввела закон, грозивший смертной казнью любому, кто дерзнет контрабандой вывезти за ее границы семена бариллы ¹⁶. При крайней необходимости мыло можно было сделать с использованием другой щелочи – поташа, который изготавливался из золы деревьев с твердой древесиной. Но и этого сырья во Франции было мало, поэтому поташ она ввозила из Соединенных Штатов. Французский народ надеялся, что уж их “сестра”, Американская республика, будет и дальше торговать с Францией – при условии, что они не вступят в войну друг с другом. Но давление Британии привело к тому, что и эта цепочка поставок оборвалась.

Имелась и другая проблема. Щелочь требовалась для изготовления не только мыла, но и пороха, и лишиться ее в разгар войны со всей Европой было очень плохо. Ситуация складывалась непростая и вместе с тем абсурдная. В решающий момент Национальный конвент побуждал народ заботиться о своем здоровье и сражаться за родину, при этом у государства не было в запасе достаточного количества золы, чтобы обеспечивать выполнение хотя бы одной из поставленных задач, не говоря уж об обеих. Правительство обратилось за помощью к химикам. Ведь именно химик – Лавуазье – выяснил когда-то, что если обработать селитру щелочью, то можно получить не просто большее количество пороха, но и гораздо более мощный порох, позволявший пушкам увеличить дальность стрельбы более чем в полтора раза. Лавуазье даже хвастался, будто именно его порох принес победу Американской революции, и теперь в Конвенте надеялись, что, вновь обратившись к знатокам химии, можно будет как-нибудь выпутаться из трудного положения ¹⁷.

Однако Лавуазье был не у дел. С некоторых пор он утратил доверие санкюлотов. В августе 1789 года толпа окружила баржу, введенную в док на Сене: горожане почему-то были убеждены, что это привезли оружие для подавления революции. Лавуазье одобрил вывоз большого количества пороха более низкого качества, который называли тогда сокращенно poudre de traite (то есть “порох для вывоза в страны, где ведется торговля чернокожими рабами”), чтобы освободить место для ожидавшегося нового груза. Но полуграмотная толпа, неверно прочитав надпись как poudre de traitre (то есть “порох предателя”), решила, что это сам Лавуазье очень кстати подписал бочки, чем разоблачил свои подлые намерения. Толпа схватила его и поволокла по улицам, и многие кричали, что его нужно немедленно повесить на Гревской площади. В итоге толпа остановилась возле ратуши (Отель де Виль), где Лавуазье, устроив импровизированный публичный суд, сумел убедить простонародье в своей невиновности. Лавуазье, похоже, это досадное происшествие больше разозлило, чем напугало. После другого недоразумения, в ходе которого толпа мешала отправке груза из города Этампа, он написал: “Пора уже кому-нибудь убедить городские советы в том, что порох находится не в руках врагов народа. Все ровно наоборот: люди, отвечающие за его производство и распределение, никому не уступают в патриотизме” ¹⁸.

По мере того как революция ожесточалась, Лавуазье все меньше поддерживал ее. В сентябре 1792 года, когда толпы вооруженных людей принялись вытаскивать аристократов из тюрем и убивать их, он посреди ночи бежал из своего дома на территории Арсенала и отказался от должности главы порохового ведомства. На его место Конвент назначил Антуана-Франсуа Фуркруа, его друга и ближайшего сотрудника, – того самого, который выступил соавтором Лавуазье в составлении “Номенклатуры” в 1789 году и помогал ему в разработке новой системы химических обозначений.

Фуркруа, успешно проложивший себе дорогу в мир науки, вышел из низов и много лет жил в квартирке на чердаке с таким низким потолком, что стоять там можно было, лишь пригнув голову. Его отец до рождения сына работал аптекарем, но потом, когда гильдия ужесточила требования, его выдавили из профессии, и он, силясь прокормить семью, перебивался чем придется. Сам Фуркруа пытался вступить на медицинское поприще, но гильдия врачей отвергла его кандидатуру по политическим соображениям. Тогда он нанялся в лабораторию к Лавуазье в Арсенале и с готовностью брался за любую черную работу. Фуркруа сделался одним из первых и самых преданных приверженцев революционных идей Лавуазье.

Фуркруа был человеком намного более контактным и коммуникабельным, чем Лавуазье, умел терпеливо излагать свои идеи непосвященным и вскоре сделался своего рода публичным лицом нового движения в химии. Ему удавалось всецело завладевать вниманием публики, чуть ли не гипнотизируя ее. При этом, по его словам, сам он впадал в какое-то особое экстатическое состояние. В городе возник огромный спрос на его лекции, он выступал в разных местах, и повсюду его сопровождала группа преданных энтузиастов. В 1784 году, когда умер Макер, около сотни поклонников Фуркруа написали в парижский Сад растений (Jardin des Plantes), требуя, чтобы на освободившуюся должность назначили их кумира. Фуркруа получил место профессора, и послушать его стекались такие толпы, что школе пришлось увеличить вдвое площадь своего лекционного зала, а уже через несколько лет снести его, чтобы построить еще более просторный лекторий, так как и 1200 мест было все еще мало, чтобы вместить всех, кто рвался на Фуркруа приобщаться к новой химии. Его лекции очень скоро стали самым простым и коротким путем, позволявшим узнать революционные идеи Лавуазье. Поначалу кто-то окрестил Фуркруа “апостолом новой химии”, намереваясь уколоть его, но ученый воспринял это как комплимент ¹⁹.

Когда разразилась революция, популярность Фуркруа находилась на пике, и он надеялся, что сможет не слишком ввязываться в политику. От предложения возглавить Управление по производству пороха он отказывался не менее двух раз, предлагая взамен себя кандидатуру своего ассистента, Луи-Николя Воклена ²⁰. Однако исполнительный совет не хотел принимать никаких возражений и все равно назначил Фуркруа директором, заявив, что, “когда отечество в опасности, все граждане обязаны вставать на его защиту” ²¹. А вскоре его вовлекли в процесс еще более серьезный. В ходе выборов в новый Национальный конвент Фуркруа, наперекор собственным желаниям, обнаружил свое имя в списках кандидатов в депутаты от своего района в Париже ²². А рядом с его именем в списках стояло имя человека, который уже был его соперником много лет назад. Это был Жан-Поль Марат.

Марат и Фуркруа происходили приблизительно из одной среды. Оба родились в небогатых и незнатных семьях, оба с юных лет мечтали стать врачами, и обоих гильдия медиков грубо отвергла. Однако их пути разошлись. В то время как Фуркруа устроился на работу к Лавуазье, Марат уехал в Англию, а через несколько лет вернулся во Францию, заявив, будто получил в каких-то университетах ученые степени, но его утверждения были туманны и проверить их правдивость было невозможно. В 1776 году он обзавелся медицинской практикой в Париже и в скором времени приобрел репутацию “доктора неисцелимых”: он всячески продвигал целебные снадобья, будто бы изобретенные им самим, в числе прочего eau anti-pulmonique, которая, по его заверениям, излечивала от чахотки, а также всевозможные другие целебные жидкости, мази и химические препараты ²³. Марат критиковал представителей традиционной медицины как далекую от народа элиту, а когда Лавуазье обрел популярность, принялся нападать и на него – как на очередного представителя элиты. В 1791 году он написал книгу “Современные шарлатаны” (“Les Charlatans modernes”), в которой чередовал нападки на открытия Лавуазье (глумясь над его “драгоценным секретом – как получить воду из воды”) с припоминанием его неприглядной деятельности в роли откупщика-мытаря. Не выказывал Марат ни малейшей симпатии и к Фуркруа, этому “апостолишке” Лавуазье, и причислял его к прочим “паразитам”, распространявшим новое учение ²⁴.

Благодаря своим яростным выпадам против элиты Марат со временем сделался чуть ли не кумиром многих радикально настроенных деятелей и сторонников революции. Он легко победил на выборах в Конвент, а Фуркруа досталось по результатам голосования второе место. Таким образом, Фуркруа стал suppléant (заместителем) Марата как представителя своего парижского района и должен был заменить его в случае необходимости. И случай такой действительно представился. Убийство Марата со временем было осмыслено как один из самых ярких моментов в истории революции, его увековечило ставшее знаменитым полотно Жака-Луи Давида, оно часто фигурирует в литературе, кино, театральных пьесах, операх и даже видеоиграх. И в каждом изображении или упоминании непременно присутствуют две главные детали: ванна и тюрбан. И то и другое были элементами лечения от кожной болезни, которая поразила Марата после того, как в 1790 году он скрывался от властей в парижской канализации. Тюрбан он пропитывал медицинским уксусом, а в воду для ванны добавлял целебные снадобья на минеральной и растительной основе ²⁵. Часто он вел деловую переписку и работал прямо в ванне, и именно за этим занятием застала его 13 июля 1793 года Шарлотта Корде, сторонница центристской парламентской фракции жирондистов. Она надеялась, что устранение самого радикального революционера направит революцию в умеренное русло, но вышло наоборот: режим скатился к еще большей ожесточенности и непримиримости.

Фуркруа попал в Национальный конвент, где все стремительно выходило из-под контроля. Франция вела войну на всех своих границах, а ее войска парализовало отсутствие пороха. Граждане устраивали уличные бунты, жалуясь на нехватку самых необходимых товаров. Однако Фуркруа увидел в этих трудностях “благоприятную возможность задействовать в полную силу [полезные] искусства” и в особенности новую химию, которую он разрабатывал вместе с Лавуазье ²⁶. Вместе со своим бывшим ассистентом Вокленом он написал ряд технических руководств для распространения среди граждан Франции: там во всех подробностях рассказывалось, чем они могут помочь стране ²⁷. Уже сами темы этих руководств служат интересными указаниями на расстановку тогдашних приоритетов. Из девяти брошюр пять касались вооружения или пороха, в трех речь шла о мыле или способах получения кальцинированной соды, а в последней говорилось о подробном осмотре бумаг с печатными текстами и рукописей.

Вопрос о мыле был поручен в первую очередь Комитету общественного спасения (Comité de salut public) Конвента, куда входило девять человек. Среди прочего комитет занимался и задачами снабжения. Во все департаменты Франции были разосланы анкеты с вопросами: есть ли у них мыло, есть ли фабриканты, производящие его, и если да, то какие способы производства и какое сырье они используют? ²⁸ Из полученных отчетов выяснилось, что мыло во Франции производится почти исключительно в окрестностях Марселя и в Провансе. Более того, обнаружилось, что эти регионы не могут в достаточной мере обеспечить мылом даже собственных жителей и потому не желают экспортировать его. (В Руане, оказавшемся на втором месте в списке производителей мыла, для его изготовления использовали рыбий и китовый жир, поэтому тамошняя продукция имела характерный неприятный запах ²⁹.) Комитет общественного спасения также призывал граждан предлагать свои способы изготовления мыла без кальцинированной соды или поташа ³⁰. Группа химиков и аптекарей отважно провела ряд опытов, чтобы проверить некоторые из предложенных способов: в одном из рецептов упоминался картофель, в другом – особый вид белой глины, найденный в Провансе. Еще экспериментаторы попробовали добыть соду искусственным путем из морской воды. Но ни один из этих способов не сработал. В составленном ими отчете недвусмысленно говорилось, что не существует никакого метода, который позволял бы получить мыло без использования соды или поташа ³¹.

Между тем Фуркруа подготовил “Революционный курс лекций о порохе”, и в аудиторию Сада растений, где он их читал, набивалось больше 1100 слушателей ³². Он поручил Воклену выискивать по всей Франции необходимые материалы – селитру и щелочь. Поиски селитры увенчались огромным успехом: граждане дружно бросились соскребать белые высолы, нараставшие по углам погребов и на сырых кирпичных стенах, под мусорными кучами или на дне навозных куч ³³. Вскоре накопились целые горы селитры, ожидавшие в Париже очистки от примесей. Но с щелочью, которая была столь же необходима для производства мыла, подобной удачи не случилось. Комитет общественного спасения бросил клич всем патриотически настроенным гражданам: сдавать золу, собранную из собственных очагов, и приносить ведрами оставшуюся после мытья или стирки воду в селитроварни. Но этот призыв как будто никто не услышал. Как заметил один инспектор из управления селитры, “зола – в некотором смысле, собственность гражданок, а далеко не все гражданки – республиканки. Для большинства из них зола ценнее свободы” ³⁴.

Порох и мыло так и оставались предметами острого дефицита, всё новые эксперименты химиков ни к чему не приводили, и раздобыть щелочь было по-прежнему неоткуда. И вот, пока Комитет общественного спасения продолжал мучительно искать решения проблемы со снабжением, один из входивших в него людей, а именно Робеспьер, воспользовался этим затруднительным положением для того, чтобы сыграть более заметную роль. В своих выступлениях он раз за разом выражал возмущение возникшим дефицитом. Чтобы не потерпеть поражения, говорил он, революция должна обеспечить граждан предметами первой необходимости. Их острая нехватка и высокие цены объясняются “коварными происками врагов свободы, врагов народа” ³⁵. Комитет общественного спасения ввел в действие строгий закон против спекулянтов, установив так называемый maximum général, или максимум цен, который торговцы не имели права переступать. С мая уже действовал максимум цен на зерно, а в сентябре его решили распространить и на мыло, соду, поташ, вино, водку, уксус и другие товары.

Всякий, кого поймают на накоплении этих товаров с целью спекуляции, заранее объявлялся врагом революции. Робеспьер разработал упрощенную систему правосудия, создав Революционный трибунал, наделенный правом быстро и массово осуждать контрреволюционеров, которые, по его мнению, намеренно вредили Франции. Учреждение этого трибунала устраняло все те помехи, которые обычно усложняли и замедляли ход судебных процессов: защиту обвиняемого, опрос свидетелей, показания при перекрестном допросе. Виновного ожидал один-единственный приговор: смертная казнь. Так во Францию пришел террор, и очень многим – в том числе Блезу Ложье – пришлось предстать перед Революционным трибуналом.

Париж, рю Бур-Л’Аббе, фример II года Республики (декабрь 1793)

Блез Ложье был одним из немногих парфюмеров, кто выдержал революцию. К тому времени его коллега-парфюмер Фаржон уже покинул Париж. Буржуа распродал товары и тоже уехал ³⁶. Но Ложье не просто остался, а всеми силами старался вносить свой вклад в дело революции. Теперь у них с женой Мари-Жанной было уже семеро детей. Два старших сына, Жан и Луи, вступили в ряды Революционной армии. Дочь Мадлен вышла замуж и переехала из Парижа в Сен-Дени. Четверо младших сыновей – Антуан-Франсуа, Алексис, Блез-младший и Огюст-Виктор – появились на свет один за другим, и когда разразилась революция, им было от девяти до четырех лет. Сам Блез состоял в гражданском комитете своего района – местном выборном органе городской власти, куда обычно устремлялись граждане, особенно преисполненные демократическими идеями ³⁷. Общественная работа отнимала много времени и сил, поэтому магазину требовалась дополнительная помощь, и в июне 1793 года Ложье дал объявление: “Ищем помощника, который возьмет на себя бухгалтерию и переписку” ³⁸.

Илл. 12. Источник возрождения – статуя, воздвигнутая на руинах Бастилии. Она стала смысловым центром празднества Единства Республики, которое состоялось 10 августа 1793 года. Депутаты собрались для особого ритуала: по очереди они пили “воду возрождения”, струями бившую из сосцов статуи.

Ложье – в отличие от тех парфюмеров, кто обслуживал прежде всего королевский двор, – всегда ориентировался на широкий круг покупателей, и революцию он принял всей душой. Он даже придумал новый аромат, ухватившись за тему régénération, “возрождения”, ведь в пору революции постоянно звучали утверждения, что, начав жизнь своей страны с нуля, народ Франции и сам родится заново – и сделается сильнее и лучше, чем раньше ³⁹. Просматривался в этом и самый буквальный смысл: если при деспотичном режиме, жадно присваивавшем все ресурсы, население хирело и болело, то при более справедливом распределении благ всем гражданам будет наконец позволено расцвести и окрепнуть. Но был и мощный символический смысл, и он, пожалуй, ярче всего проявился в празднестве, который Робеспьер устроил в августе 1793 года.

Летом 1793 года Робеспьер поручил художнику Давиду организовать празднество Единства Республики, чтобы увековечить рождение Конституции ⁴⁰. Темой праздника было “возрождение”, а местом его проведения Давид выбрал площадь Бастилии – точнее, руины на том месте, где раньше стояла теперь уже разрушенная до основания тюрьма. Все церемонии должны были развернуться вокруг огромного Источника возрождения: это было гигантское изваяние женщины, похожей на древнеегипетскую богиню. Она восседала на троне между двумя львами на ступенчатом пьедестале, и из грудей, которые она сжимала руками, били струи воды. Праздничная церемония началась на рассвете 10 августа. Когда показалось солнце, хор девушек в белом запел кантату “Гимн Природе”. Затем на пьедестал статуи-фонтана взошел председатель Национального конвента ⁴¹. Он поприветствовал толпу и воздал хвалу статуе как воплощению Природы, благословляющей революцию своими возрождающими водами. Затем он наполнил старинную чашу водой из фонтана и вылил ее на землю – на ту землю, на которой когда-то стояла Бастилия, – как бы заново совершив обряд крещения и освятив ее во имя Свободы. Потом наполнил чашу снова и на сей раз выпил ее сам. Толпа наблюдала за тем, как восемьдесят шесть депутатов, по одному от каждого департамента Франции, по очереди наполняли чашу и пили. Все это совершалось под барабанный рокот, фанфары и пушечные канонады ⁴². Граждане, как и почва Франции, рождались заново, впитывая воду возрождения и обновления.

Ложье начал продавать собственную “воду возрождения” – Eau Régénératice. Пожалуй, правильнее было бы переводить ее название как “омолаживающая” или “восстанавливающая”. Ложье рекомендовал использовать ее как оздоровительное средство с самыми разными целями: она снимала головные боли, укрепляла память и избавляла от ипохондрии, головокружения и звона в ушах. Помогала она и при ревматизме, подагре и любых заболеваниях нервов и суставов. Еще она стимулировала аппетит, облегчала пищеварение, очищала дыхание от дурного запаха, а при нанесении на кожу заживляла царапины от бритвы, помогала от прыщей и сухости. Ложье особенно рекомендовал использовать свою воду как тонизирующее средство, способное “сохранять и освежать естественное тепло” и восстанавливать нервные и мышечные функции организма, всем, кто ощущал себя ослабленным или переутомленным ⁴³.

В рекламном тексте эта вода называлась “очень летучей жидкостью, содержащей esprit recteur, извлеченный из различных ароматических и бальзамических растений”. Большинство ингредиентов – среди прочих, бергамот, померанец, португальский апельсин, листья мяты, эстрагон, молотая корица и лепестки розы – были привезены со склада Ложье в Грасе и смешаны в ходе шести отдельных вливаний и дистилляций. Конечный продукт имел чистый, бодрящий аромат, скорее пряный, чем цветочный, с сильной цитрусовой ноткой. “Ни одно из свойств растений не потерялось в этом сплаве, все они оказывают свое целительное воздействие, и ни один из компонентов этого средства не является противопоказанием для других”. Принимать его можно было различными способами: пить – или в чистом виде маленькими дозами, или подмешивая к вину. Можно было, растворив в воде, полоскать им горло, смачивать в нем носовой платок, нюхать из флакона или наносить на кожу. А еще вливать в ванну, и тогда это средство “отлично освежало все животные силы” ⁴⁴.

Ложье и в годы революции по-прежнему получал сырье из Граса, но, как и все остальные, он ощутил на себе нехватку импортных товаров. В былые времена весь третий этаж здания был отведен под мыло, и на полках магазина Laugier Père et Fils имелся широкий ассортимент твердого, жидкого и порошкообразного мыла. Теперь производство мыла пришлось практически свернуть из-за нехватки соды, зато магазин предлагал другие продукты сообразно новой политике заботы о здоровье: ряд очищающих уксусов и Eau Sanitaire, ou Anti-Contagieuse – жидкость против грязи и заразы ⁴⁵.

Несмотря на все проявления революционного пыла, Блез Ложье оказался среди многих других привлечен к Революционному трибуналу. Ордер на его арест был выдан Комитетом общественного спасения 28 декабря 1793 года, вскоре после того, как Национальный конвент сделался не только законодательным, но и высшим исполнительным органом власти во Франции. Этот арест не был вызван какими-либо претензиями лично к Ложье. Одновременно власти решили задержать и допросить некоторых других известных парфюмеров – например, Жана Арто и Болара и прославленного производителя уксуса Антуана-Клода Майля – и опечатали их конторские книги и нераспроданные товары.

Ложье в итоге удалось убедить трибунал в том, что он не спекулянт и не контрреволюционер. Спустя месяц его освободили и возвратили ему всю собственность. Он смог продолжать свою деятельность в течение всего террора, и не просто торговать в Париже, а даже отправлять товары за границу. Теперь действовала специальная комиссия, осматривавшая экспортируемые товары, чтобы никто не мог вывозить из страны особо дефицитные ресурсы. Ложье доводилось отправлять туалетную воду в Базель и помаду в Женеву, и ему никто не препятствовал, так как речь шла о “предметах роскоши, почти вся ценность которых заключается в их искусном изготовлении” ⁴⁶. Трибунал не возражал против роскоши как таковой – возражения вызывала спекуляция ее предметами.

Лавуазье тоже попался в сети Революционного трибунала. Отказавшись от должности директора порохового управления, он пытался держаться подальше от политики, но потом его соблазнила перспектива поучаствовать в реформировании французской системы мер. Его всегда раздражали старые, излишне усложненные и нелепые меры: они отталкивались от каких-нибудь произвольно выбранных эталонов – например, от длины королевской ступни, да к тому же еще в разных городах были приняты разные единицы измерения. Лавуазье даже дошел до того, что разработал собственную систему, основанную на десятичном счислении, и пользовался ею в своей работе ⁴⁷. Революция предоставляла возможность сделать эти реформы всеобщим достоянием. И Лавуазье вернулся в Париж, чтобы возглавить Комиссию мер и весов. Теперь он работал вместе с Фуркруа во временной лаборатории в Лувре: они создавали из платины новые эталоны метра и килограмма.

Но Лавуазье не мог убежать от собственного прошлого. Хотя Генеральный откуп распустили еще на раннем этапе революции (а Лавуазье уволился оттуда еще раньше), Конвент вернулся к рассмотрению деятельности этой компании и 24 ноября 1793 года распорядился арестовать всех бывших генеральных откупщиков, обвинив их в том, что они не представили отчетов о своей деятельности в отведенные им сроки ⁴⁸. Бывшая контора Генерального откупа на рю де Гренель Сент-Оноре превратилась в тюрьму – с железными решетками на окнах и тюфяками на полу для узников. Лавуазье попал в одну камеру со своим тестем, и они целыми днями пытались привести в порядок книги учета, готовясь защищать себя ⁴⁹. Лавуазье советовали бежать и предлагали помощь, но он отказался, так как был убежден, что ему достаточно лишь доказать, что он с неизменной неукоснительностью следовал всем правилам. Но, на его беду, с началом революции сами правила успели поменяться, и над ним нависла куда более серьезная опасность, чем он думал.

Париж, жерминаль II года Республики (апрель 1794)

Попытки Революционного трибунала очистить страну от скупщиков не помогли в итоге положить конец ни дефициту мыла, ни пороховому кризису. Робеспьер, уже придя в отчаяние, напрямую поручил решение порохового вопроса Комитету общественного спасения и призвал к “революционным методам производства”, которые помогли бы восполнить истощившиеся запасы. Ответственным за производство он назначил другого химика, Жан-Антуана Шапталя, остановив свой выбор на фабриканте с юга Франции, имевшем опыт изготовления мыла и производства соды.

Шапталь был одним из тех немногочисленных французов, кто отважился, несмотря на угрозу наказания в виде смертной казни, контрабандой провезти во Францию несколько унций семян бариллы. В 1793 году он тайно посеял их на французском побережье, старательно ухаживал за ростками, а потом собрал урожай: приблизительно двадцать фунтов водоросли. Щелочь, получившаяся из золы выращенной им бариллы, как он докладывал, ничем не уступала испанскому продукту ⁵⁰. Однако вскоре его экспериментам пришел конец: на следующий год, приехав собирать урожай, Шапталь обнаружил, что кто-то его опередил. Впрочем, он радовался уже полученному доказательству того, что бариллу можно выращивать и во Франции. Кроме того, Шапталь пытался добывать соду искусственным путем и создал химический завод под Монпелье в надежде, что собственное производство избавит его от необходимости выплачивать “обременительную пошлину” за товары, ввозимые из-за границы ⁵¹. Его затея так и не окупилась, поскольку производившаяся на его заводе сода обходилась дороже той, что ввозилась из Испании, но, после того как торговля с Испанией прекратилась, производство вновь вызвало интерес.

Весной 1794 года Робеспьер вызвал Шапталя в Париж. Первым побуждением Шапталя было отказаться ⁵². И дело было не в отсутствии революционного духа. Он считал, что революция может принести Франции пользу, но признавался другу, что желал бы, чтобы она произошла лет на двадцать раньше и сам он мог бы остаться в стороне от всего этого. До сих пор Шапталь придерживался простой стратегии: не привлекать к себе излишнего внимания и оставаться на юге Франции. В начальную пору революции он жил в Монпелье и сочувствовал умеренным жирондистам, а позже избежал ареста наряду с остальными жирондистами лишь потому, что бежал в Севенны. С недавних же пор Шапталь работал местным инспектором пороховой программы: объезжал Прованс и Лангедок и создавал селитроварни ⁵³.

Но отказ был неприемлем. Его друг и коллега-химик Клод Бертолле, тесно сотрудничавший с Комитетом общественного спасения, написал ему: “Мы не примем твоего отказа. Приезжай! …любое дальнейшее сопротивление будет дурно истолковано” ⁵⁴. И 1 апреля 1794 года Шапталь приехал в Париж. В тот же вечер его вызвали в Комитет общественного спасения и проинформировали о том, насколько плохо обстоят дела. Из-за нехватки пороха французские войска вынужденно бездействуют. Ожидалось, что четырнадцать дивизий проведут массированную и слаженную атаку на противника, но вместо этого они простаивают и даже кое-где утрачивают позиции. Завершая разговор, Робеспьер ясно дал понять, что военная кампания должна продолжиться, дело промедления не терпит, и на исправление положения Шапталю дается ровно месяц ⁵⁵.

Угроза прозвучала вполне явственно. Если Шапталь воображал, будто знание химии делает его незаменимым, ему достаточно было лишь вспомнить о судьбе Лавуазье, который в то время как раз сидел в тюремной камере в ожидании суда. Он и другие ответчики по делу представили свои отчеты 27 января 1794 года. Свой отчет Лавуазье подготовил со всегдашней скрупулезностью, но в итоге это не помогло. Конвент судил арестованных бывших откупщиков всем скопом и, уцепившись за некоторые расхождения, признал всех виновными в казнокрадстве. К тому времени из сорока генеральных откупщиков оставалось в живых только двадцать восемь, а так как в пору террора суды вершились без лишнего промедления, то все закончилось чрезвычайно быстро: на то, чтобы гильотинировать их всех 8 мая на площади Революции, ушло всего тридцать пять минут.

Фуркруа, заседавший в Национальном конвенте, наблюдал за судом молча. Современники потратили тысячи слов, гадая: мог ли он спасти тогда своего друга и наставника? Этот вопрос повисал, словно черная туча, над всей его жизнью и затрагивался даже в надгробной речи на его похоронах ⁵⁶. Историки более поздних лет оказались великодушнее. Всплыл чей-то рассказ о том, что однажды Фуркруа ворвался на заседание Комитета общественного спасения и начал умолять собравшихся пощадить его друга, но ответом ему стало ледяное молчание Робеспьера, а потом, после заседания, в кулуарах к нему будто бы подошел Приёр из Кот-д’Ора и шепнул, что лучше ему не лезть в это дело ⁵⁷. Но даже независимо от того, была ли эта история правдой или позднейшей выдумкой, представляется очевидным, что у Фуркруа, как и у всех без исключения в окружении Робеспьера, имелись основания бояться за собственную жизнь.

Не забывая об отрубленной голове Лавуазье как о грозном memento mori, Шапталь принялся за работу. Подобно Лавуазье, он был состоятельным человеком с весьма умеренным революционным пылом, но вместе с тем обладал острейшим чувством самосохранения. Не имея права на ошибку, он сотворил почти чудо: нашел щелочь в том сырье, которое имелось во Франции в изобилии, – в винной гуще, остававшейся при изготовлении вина. После процесса брожения на дне бочки всегда скапливалась слизь, или, как ее еще называют, отстой или осадок. Обычно виноделы просто выбрасывали его, но Шапталь указал на то, что этот осадок можно отжимать, высушивать и сжигать, чтобы получать cendres gravelées, или измельченную золу. Он и ранее упоминал об этом на своих занятиях химией, когда преподавал в Монпелье, но теперь, когда других источников щелочи практически не осталось, этот обретал особую важность ⁵⁸. После приезда Шапталя в Париж Комитет общественного спасения поручил Воклену написать новые руководства для патриотически настроенных граждан Франции, на сей раз адресованные прежде всего жителям Луары и других винодельческих областей. В этих брошюрах граждан призывали сдавать властям винный осадок “ради защиты Свободы” ⁵⁹.

После того как был обеспечен надежный источник щелочи, начались лихорадочные попытки изготовить как можно больше пороха. Шапталь приходил на работу каждое утро между пятью и шестью часами, а уходил домой поздно вечером и все это время наблюдал за развернувшейся масштабной и почти сумасшедшей деятельностью. Комитет общественного спасения, теперь уже полностью контролировавший производство пороха, перенес цеха из Эсона – городка километрах в тридцати от столицы – прямо в Париж. В одном из помещений бывшего аббатства Сен-Жермен-де-Пре оборудовали мастерскую для очистки селитры, которую затем отправляли на гигантский пороховой завод в замке Гренель недалеко от Сены ⁶⁰. “Революционный способ производства” не предусматривал таких пустяков, как профилактические меры безопасности. Шапталь так описывал обстановку в цеху, где сам наблюдал за производственным процессом: “Сплошной хаос, никакого порядка, недостаточный контроль, неизбежные несчастные случаи” ⁶¹. Рабочие сновали туда-сюда, развозя в открытых тачках наваленный кучами порох, и их башмаки с подметками, подбитыми гвоздями, в любой момент могли высечь роковую искру из выложенного булыжником пола, а другие рабочие между тем совсем рядом раскуривали трубки.

Илл. 13. Взрыв Гренельского порохового завода. Эта страшная производственная авария, унесшая жизни более 500 человек, и по сей день остается самой масштабной в истории Франции.

Когда произошла катастрофа, Шапталь удивился не тому, что это случилось, а тому, что сам он уцелел. Раньше он никогда не опаздывал – ни разу за все первые четыре месяца работы, но в тот день, 31 августа, позволил себе поспать чуть-чуть подольше, так как накануне вернулся домой совсем поздно. Утром он проснулся вместе со всеми остальными парижанами в 6:45 от оглушительного взрыва, от которого к тому же вся мебель в его комнате опрокинулась. Это взорвался Гренельский завод, и все находившиеся там многотонные запасы пороха взлетели на воздух ⁶². Шапталь пришел на место взрыва (прошло меньше часа), и увиденное потрясло его. От взрыва погибло более 500 рабочих и шестьдесят лошадей, и останки их так обуглились, что, как рассказывал потом Шапталь, просеивая пепел, он смог найти всего две-три опознаваемые части человеческого тела ⁶³. Следы ущерба, причиненного аварией, были видны в радиусе нескольких километров. Почти у всех парижских зданий вышибло или разбило окна и двери ⁶⁴. Дома обрушились и в окрестных селах, а звук взрыва докатился до Фонтенбло – в 56 километрах от Гренеля.

Шапталь счел, что обязан своим спасением “какому-то чуду”, но на этом его везение не закончилось. Робеспьер ведь недвусмысленно давал понять, что Шапталь поплатится головой, если что-то вдруг пойдет не так, и потому теперь у него были все основания ожидать худшего. Но Шапталь пережил Робеспьера. Более умеренно настроенные члены Конвента, до смерти уставшие от нескончаемых чисток, сговорились арестовать и казнить тирана. На следующий день после взрыва в Гренеле на опустевшее кресло Робеспьера в Комитете общественного спасения воссел Фуркруа, и Шапталь вновь оказался спасен.

Террор закончился, и Франция начала потихоньку выходить из состояния тотального кризиса. На полки магазинов вернулось мыло, уличные бунты прекратились. У французских войск появилось достаточно пороха, и уже летом 1794 года они начали одерживать одну за другой блестящие победы, на всех фронтах тесня и отбрасывая врагов. В пороховых цехах воцарилось относительное спокойствие, и у Шапталя даже оставалось время на кое-какие собственные исследования. Он представил на рассмотрение коллег работу о мыле и о лучших способах промывки шерсти, причем в историю эта работа вошла как первая научная статья, в которой использовались введенные благодаря революции новые метрические единицы ⁶⁵.