Монпелье, брюмер V года Республики (октябрь 1796)

И Фуркруа, и Шапталь вышли из бурь революции героями, продемонстрировав мощь химии и потрудившись во славу Франции. Но какой же должна была стать эта новая химия? Здесь двое ученых придерживались различных взглядов. Фуркруа подхватил знамя, выпавшее из рук Лавуазье, и взялся доказывать, что все вещества можно описать при помощи химических формул, в которых подсчитано точное количество составляющих их элементов. Шапталь был одним из самых первых сторонников новой химии Лавуазье и одним из первых же стал высказываться о ней похвально. Но он никогда не входил в ближний круг ученого и не разделял его убеждений в том, что химия способна объяснить все процессы – и неорганические, и органические. Будучи беззастенчивым виталистом, Шапталь называл сформулированный Лавуазье закон сохранения массы веществ “законом мертвых тел” и утверждал, что он применим лишь к минеральному царству[7]. Органическая материя – совсем иное дело, и требуется научное объяснение ее живой природы.

После падения Робеспьера во Франции вновь разрешили открывать медицинские школы, так что и у Фуркруа, и у Шапталя появилась возможность излагать свои взгляды, выступая перед студентами. Гильотен предложил заменить упраздненные ранее медицинские факультеты тремя новыми Школами здоровья – в Париже, Монпелье и Страсбурге. Фуркруа возглавил кафедру химии в Школе здоровья в Париже, а Шапталь – в Монпелье. И тут в его жизни замкнулся круг. Много лет назад, восемнадцатилетним юношей, он поступил учиться на медицинский факультет как раз в Монпелье. Там преподавал его дядя Клод, видный врач, и он приберег Жану-Антуану местечко ¹. Но дело не заладилось. Шапталю понравилась учеба, но он понял, что никогда не станет врачом, после того как увидел в анатомическом театре первый труп. Он узнал покойника – им оказался юноша, с которым Шапталь играл в детстве, и тот пролежал мертвым уже четыре или пять часов. Как Шапталь рассказывал потом всю свою жизнь, когда он сделал первый разрез, покойник приложил правую руку к сердцу и покачал головой. Шапталь выронил скальпель и навсегда забросил изучение анатомии ². Он уехал в Париж и там сочинял стихи, а еще чуть-чуть изучал химию. В 1780 году, в возрасте двадцати четырех лет, он вернулся на юг Франции, начал преподавать химию и женился на дочери богатого купца. Приданое жены и щедрый денежный подарок от дяди он пустил на создание химической фабрики. Как мы уже видели, один из его первых опытов производства касался соды, но были и многие другие, еще более прибыльные направления, пока начавшаяся революция не положила всему конец.

Теперь же, в 1796 году, Шапталь вернулся в университет своей юности, на место бывшего медицинского факультета, и руководство только что созданной Школы здоровья попросило его выступить перед студентами, собравшимися по случаю ее торжественного открытия. Обращаясь к ним, Шапталь заявил, что они должны “отбросить скальпель”, если хотят “добраться до источников жизни” ³. Понять живое существо – значит постичь принцип его одушевленности, понять, как оно живет в нашем мире. Изучать же тело в изоляции, просто как сочетание мяса и костей, – значит “познавать лишь труп” ⁴.

С теми же принципами Шапталь подходил и к химии. По его словам, химики не могут изучать материю живого организма после его смерти, потому что тогда они упускают жизненные основы, которые и были его отличительными характеристиками. Живые существа наделены такой внутренней организацией, которая важнее, чем просто сумма составляющих их элементов. По словам Шапталя, химики, которые “не покидают стен своих лабораторий” и “изучают тела в состоянии смерти”, обладают “весьма неполными знаниями” ⁵. Он признавал, что химические законы, сформулированные Лавуазье, очень удачны, но эти законы применимы только к неживому минеральному царству. А в животном и растительном царствах действует какая-то своя внутренняя сила, которая способна “подчинять своим желаниям” законы химические ⁶.

Чтобы изучить растение, необходимо застигнуть его в процессе жизни, то есть до того, как “летучее и невидимое” начало рассеялось. Шапталь выделял три парообразных выделения, играющие важнейшую роль в процессе жизни: кислород, водяной пар и аромат, или spiritus rector (он приводил оба понятия – и старое название, и то, которым его заменил Лавуазье) ⁷. Не меньшее значение отводилось жизненным жидкостям: у животных – крови, а у растений – сокам, смолам и эфирным маслам. Шапталь объединял их все в понятии sucs[8], определяя его как “общий вегетативный гумор, подобный крови у животного”. Обычно его переводят словом “соки”, но на самом деле это более широкая категория, в которую входит не только jus[9], но и любые другие органические жидкости. Шапталь ясно давал понять, что эти пары и жидкости не подчиняются косным физическим законам, ибо движутся внутри растений снизу вверх, то есть против силы земного притяжения. Их приводит в действие некая “жизненная сила”, которая и управляет устройством живых организмов ⁸.

Шапталь пытался подступиться к великой тайне органического царства, которая поставила в тупик Лавуазье, – к брожению. Он прекрасно знал утверждение Лавуазье о том, что при брожении сахар превращается в спирт, но знал и о том, что Лавуазье так и не удалось успешно провести эту реакцию, используя один лишь сахар. Поэтому Шапталь присматривался к другим свойствам винограда и выделил четыре основных компонента, играющих важную роль: воду, виннокаменную кислоту, сахар и фермент, который он в итоге назвал “растительно-животным началом” ⁹. Сахар и растительно-животное начало развивались вместе по мере роста и созревания плодов, а различимыми становились уже только в процессе брожения, когда растительно-животное начало действовало как фермент, или агент, который и вызывал превращение сахара в спирт.

Шапталь представил свои идеи в первом научном трактате о виноделии, в котором среди прочего заложил основу для современного понятия о терруаре. Он писал, что вино можно по-настоящему понять только с учетом совокупности факторов – как уникальный продукт своего региона. Почва, климат, сезоны, даже рельеф местности, где разбит виноградник, и методы его возделывания – все это оказывает влияние на формирование характеристик конечного продукта, поэтому в точности такой же по качеству невозможно получить больше нигде ¹⁰. Но это не значит, что наука не способна усовершенствовать процесс приготовления вина. Шапталь предлагал виноделам добавлять больше сахара в сок некоторых сортов винограда, чтобы уравновесить соотношение уже имеющегося сахара и растительно-животного начала. Поскольку же весь сахар превращался в спирт, вино становилось не слаще, а крепче, ведь в нем повышалось процентное содержание алкоголя. Этот прием, получивший название шаптализации, широко применяется и по сей день.

Помимо трактатов о вине, Шапталь писал об уксусе и водке и опять-таки отвергал подход Лавуазье. Из всех последователей Лавуазье Фуркруа наиболее основательно описал процесс превращения вина в уксус и указал на три, по его мнению, необходимых для этого условия: достаточно высокая температура, присутствие кислотного вещества и контакт с воздухом ¹¹. Шапталь же добавил к этому списку еще одно условие: растительно-животное начало ¹². Как и в случае спиртового брожения, превращение не происходило в отсутствие этого жизненно важного элемента. Шапталь провел множество экспериментов, для которых брал старые вина, уже лишенные растительно-животного начала, и на много часов кряду оставлял их открытыми под жарким солнцем южной Франции. Конечно, они приобретали неприятный кислый вкус, но ни одно из них так и не превратилось в уксус. Он также изучил опыт орлеанских изготовителей уксуса и узнал их секретный ключ к успеху: готовясь делать уксус, они никогда не опустошают чаны до конца. Они всегда оставляют на дне немного вязкой слизи, играющей роль закваски, – так называемой “уксусной матки” ¹³. Шапталь предположил, что эта уксусная матка содержит растительно-животное начало в большой концентрации, и принялся расхваливать ее применение, называя это “орлеанским процессом” или “французским методом”. Во Франции резко повысилось и количество, и качество производимого уксуса, и Шапталь способствовал его употреблению, рекомендуя его как “здоровый и приятный на вкус напиток”. Он рекомендовал заправлять салаты смесью растительного масла с уксусом, и этот способ заправки был тогда настолько в новинку, что у Чарльза Диккенса такой салат даже назван “salade à la Chaptal” ¹⁴.

Шапталь причислял уксус к “целебным снадобьям”, укрепляющим здоровье и жизненные силы ¹⁵. К ним же относились и продукты дистилляции, поэтому Шапталь приводил рецепты некоторых своих любимых настоек, ликеров и духов: например, eau divine, делавшейся из лимонной кожуры и флёрдоранжевой воды, и rose crème, приготовлявшейся из розовой воды и подкрашенной в розовый цвет кошенилью. Главным же элементом всех этих благотворных для жизни жидкостей был spiritus rector. В этих делах, как говорил Шапталь, “лучший химик и лучший советчик – это нос” ¹⁶.

Париж, 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799)

Когда Шапталь объявил, что хочет бросить медицинский факультет и отправиться в Париж, его семья сначала встревожилась. Лишь после того, как его друг детства, Жан-Жак Режи де Камбасерес, убедил родных Шапталя в разумности такого шага, они согласились отпустить юношу ¹⁷. Двое друзей провели в Париже несколько славных лет и в конце концов вместе основали революционный клуб в Монпелье. Как и Шапталь, Камбасерес благополучно пережил революцию благодаря сочетанию везения и умения вовремя приноравливаться к обстоятельствам. То входя в различные революционные комитеты и ведомства, то покидая их, он в 1790-е годы вновь оказался в Париже. Камбасерес был исключительно обаятельным адвокатом, виднейшей фигурой в парижских свободолюбивых кругах и славился как гурман, устраивавший лучшие в городе званые пиры ¹⁸. Ужин, который он задал 8 ноября 1799 года, едва ли был самым роскошным, но, как легко предположить, оказался наиболее значимым во всей его карьере. В тот вечер среди его гостей был Наполеон Бонапарт – блестящий молодой полководец, участник революционных войн, только что вернувшийся из Египта. Он пробыл в Париже всего двадцать два дня, но группа лиц, посвященных в секреты политики, уже втянула его в заговор с целью свержения правительства. Они надеялись, что Наполеон поможет им, пустив в ход и свою воинскую доблесть, и колоссальную популярность, а потом сам скромно отступит в тень. Камбасерес не входил в тесный круг заговорщиков и был лишь в общих чертах знаком с планом переворота. Но Наполеон проникся к нему симпатией и увидел в нем союзника, который поможет ему совершить собственный “переворот-внутри-переворота”: он задумал захватить власть не для кого-нибудь, а для себя лично, и сделать Камбасереса своей правой рукой. В тот вечер они отужинали в самом приподнятом настроении и вместе распевали одну из любимых революционных песен Наполеона ¹⁹. А на следующий день, 18 брюмера, свергли правительство.

Наполеон объявил себя первым консулом, присвоив название высшей должности в республиканском Риме, а спустя примерно месяц назначил Камбасереса вторым консулом. Был еще и третий консул – покладистый и умеренный Шарль-Франсуа Лебрен. Но вскоре Наполеон, хоть он и выставлял себя наследником демократических идеалов революции, переписал конституцию, чтобы наделить самого себя королевской полнотой власти. Он вернул традиционный Королевский совет, лишь переименовав его в Государственный. Вошедшие в него двадцать девять советников принялись писать законы в отсутствие уничтоженного Наполеоном выборного органа. И работа эта поглощала все их силы. Совет в разном составе заседал в дневные часы, а потом еще вместе с Наполеоном по вечерам, причем заседания нередко затягивались до четырех-пяти часов утра ²⁰. Наполеон назначил в Государственный совет в том числе Шапталя и Фуркруа, и там они принялись азартно соревноваться за влияние.

Шапталь сделался любимцем Наполеона. Первый консул искал его общества на званых обедах, желая побеседовать о науке и политике ²¹. Восхищение было обоюдным: Шапталь встретил новый режим с большим энтузиазмом и преисполнился надежд, заметив, что “на смену слабости приходит сила, анархию теснит порядок”. Через десять месяцев он уже стал министром внутренних дел, сменив на этом посту впавшего в немилость Люсьена Бонапарта, младшего брата Наполеона. Так у Шапталя появился весьма обширный и разнообразный список обязанностей: народное образование, торговля, сельское хозяйство, промышленное производство, музеи, гражданское строительство, больницы, тюрьмы и многое другое ²². Едва ли не каждая отрасль нуждалась в перестройке. Как писал потом Шапталь, “после десяти лет анархии, грозившей поглотить Францию, в стране более не существовало никакого общественного устройства”.

В особенности нуждалось в реформировании народное образование, так как отмена гильдий и системы ученичества нарушила традиционные способы обучения. Шапталь разработал всеобъемлющий план реформ и представил его на рассмотрение Государственного совета ²³. План не получил одобрения – этому помешали соперники Шапталя. Фуркруа и другой член совета, Пьер-Луи Рёдерер, по словам еще одного члена совета, “стакнулись в тайном сговоре” против Шапталя ²⁴. Рёдерер занимал в совете положение директора образования и потому формально подчинялся министру внутренних дел, в реальности же он отказывался даже разговаривать с Шапталем. Всякий раз, как Наполеон задавал Шапталю какой-нибудь вопрос, касавшийся образования, тот отвечал: “Спросите гражданина Рёдерера: мне он не сообщает ничего”. В конце концов, Наполеону надоело, что его советники ведут себя как малые дети, и он вышвырнул Рёдерера из Государственного совета. Теперь директором образования стал уже Фуркруа.

Таким образом, именно Фуркруа сформировал во Франции новую систему образования. Он создал ту сеть университетов и лицеев, которая в целом сохраняется и по сей день ²⁵. Главным – на грани одержимости – предметом интереса Фуркруа было преподавание фармацевтического дела. Он сам вырос в семье аптекарей, и потому его очень тревожила судьба представителей этой профессии, оставшихся без собственной гильдии. На ранних этапах революции аптекарей объединили с врачами и хирургами в один новый класс officiers de santé – служащих, стоявших на страже народного здоровья. Но когда Гильотен принялся внедрять новую систему медицинских школ, выдававших докторам грамоты и сертификаты, он сознательно отлучил от них аптекарей. Эта сфера так и осталась неупорядоченной, в ней не было никаких стандартов и барьеров. Разумеется, это породило “полнейшую анархию”, и Фуркруа, выступая на заседании совета, жаловался, что в итоге государство не способно отличить добросовестных людей, которые потратили годы на постижение аптекарского ремесла, от “самых бессовестных шарлатанов” ²⁶.

Предложенное Фуркруа решение, ставшее известным как “закон 21 жерминаля IX года” (по дню его принятия, согласно республиканскому календарю), оценивали очень высоко, даже считали тот день датой создания профессии фармацевта ²⁷. Чтобы обуздать всяких знахарей и шарлатанов, Фуркруа разработал строжайшие правила и рекомендации, четко определявшие, кто имеет право называть себя фармацевтом, а кто – нет. Первый и самый престижный путь, который вел к получению этого права, заключался в том, чтобы отучиться в одной из трех Школ фармацевтики, учрежденных по указанию Фуркруа в Париже, Монпелье и Страсбурге. После трех лет учебы и трех лет работы в officine, то есть аптекарской лаборатории, соискатель должен был выдержать экзамен, призванный проверить его познания в теории и практике изготовления лекарственных препаратов. Был и второй путь, дававший более ограниченные права (работать разрешалось только в пределах своего департамента): проработать восемь лет в аптекарской лаборатории, а затем выдержать экзамен.

В глазах Фуркруа, область фармацевтики покоилась на принципах химии Лавуазье, и он укомплектовал новую Школу фармацевтики в Париже преподавателями из числа своих ближайших и тесно связанных между собой единомышленников. На должность директора он предложил кандидатуру своего протеже Луи-Николя Воклена, на должность казначея – своего кузена Жана-Пьера-Рене Шерадама, а на должности заведующих кафедрами фармацевтики и естественной истории лекарственного лечения – двух других родственников, Антуана-Луи Броньяра и Андре Ложье, соответственно. Все они стали аптекарями еще до революции, и большинство работали вместе в аптекарской лавке Шерадама на рю Сен-Дени. С тех пор их жизненные пути успели переплестись еще крепче вследствие сложных цепочек браков между членами их семей, а также общей приверженности принципам новой химии ²⁸.

Здесь стоит отдельно указать на то, что Андре Ложье, чья семья происходила с севера Франции, не был связан узами родства с Блезом Ложье, приехавшим с юга. Их жизненные пути проходили совсем рядом и даже почти пересекались: в 1770-е годы Блез и сам входил в число парижских аптекарей и работал прямо за углом лавки Шерадама. Но теперь они снова начали расходиться. До революции граница между аптекарями и парфюмерами была весьма зыбкой и проницаемой. Жидкости вроде “воды венгерской королевы” продавались одновременно как духи и как лекарства, и даже не имело смысла искать между ними различия. Но теперь Фуркруа всерьез вознамерился четко развести эти две категории товаров. Отныне фармацевты, как и врачи, наделялись правом рекомендовать и продавать лекарственные средства, а парфюмеры, возгонщики и ликерщики – нет.

Реформы Фуркруа предоставляли фармацевтам монополию на продажу лекарств и аптекарских снадобий. Он также распорядился составить национальную фармакопею, или Кодекс, в котором приводился бы исчерпывающий перечень разрешенных медицинских препаратов, и пригрозил наказанием для всякого, кто будет рекламировать смеси, приготовленные по собственным рецептам. Эта мера была направлена против “целого полчища секретных снадобий, всегда таящих в себе опасность”, как выразился сам Фуркруа ²⁹. Он думал обезвредить прежде всего людей вроде неграмотного часовщика, который был известен под именем Доль: он приехал в Париж из Экс-ан-Прованса и стал торговать флаконами с какой-то непонятной жидкостью, которую он называл “лекарством против всех хворей”, при этом показывал магистерский диплом из Монпелье – то ли краденый, то ли поддельный ³⁰. В то же время Кодекс Фуркруа вступал в противоречие с давней традицией, укоренившейся в гильдиях и монастырях, – передавать из поколения в поколения собственные нигде не публикуемые рецепты.

Попытки Фуркруа объявить вне закона “секретные” лекарственные препараты так и не были реализованы на практике, потому что их рынок был чересчур обширен, да и спрос на них был огромный. Многие люди просто не мыслили заботу о здоровье без этих народных средств. Насколько законными могли считаться подобные снадобья, сказать трудно: скорее всего, лишь относительно малая их доля представляла собой откровенно бесполезную фальшивку. Многие из тех, кто продавал эликсиры, имели хоть какие-то сертификаты или грамоты, подтверждавшие их осведомленность в медицине, или успели послужить officier de santé в годы революции ³¹. Другие, подобно Блезу Ложье, обретались в некой серой зоне, где отсутствие официальных дипломов или свидетельств вовсе не обязательно подразумевало отсутствие необходимого опыта. Ложье, как-никак, был одним из лучших в городе возгонщиков и всегда использовал ингредиенты высочайшего качества. В Eau Régénétrice, которую он изготавливал, не было ничего фальшивого, и в глазах любого, кто стремился взбодрить свой “животный дух”, эта вода оставалась весьма привлекательным товаром. Под давлением общественности власти отозвали вызвавший возмущение закон и позднее добавили в него оговорку, что запрет не распространяется на те препараты или снадобья, которые были разрешены к продаже до обнародования закона. Но даже этой оговорки было недостаточно, чтобы хоть как-то сдержать продажу народных средств. Дело осложнялось еще и тем, что сам глава государства оказался страстным любителем духов, покупал и тратил их в огромных количествах и к тому же был убежден в их целебных свойствах.

Париж, дворец Тюильри, 1803

Наполеон расходовал почти шестьдесят флаконов духов в месяц. Он обливался духами, купался в них, носил при себе надушенный носовой платок и даже как-то раз разбрызгал духи на лицо человека, у которого случился при нем припадок ³². А еще он пил духи, растворяя их в воде или вине, и накануне каждого сражения держал при себе флакон ³³. По его уверениям, это был необходимый источник здоровья и жизненных сил. Наполеону хотелось, чтобы все думали, что он наделен сверхчеловеческой энергией – действительно, он спал меньше, а работал больше, чем кто-либо в его окружении, – и именно духи помогали ему дольше бодрствовать и сохранять бдительность. Его излюбленный метод состоял в том, чтобы наливать духи в ванну с горячей водой и, погрузившись в нее, окутываться паром с летучими ароматическими веществами. “Один час в ванне заменяет мне четыре часа сна”, – утверждал Наполеон ³⁴. Слуги постоянно держали горячую воду наготове, потому что он мог потребовать ванну в любое время суток.

Шапталь привык к тому, что Наполеон ведет дела прямо в ванне. Он несколько раз объезжал Францию с ним вместе, и на каждом привале слуги Наполеона готовили ему ванну. Лежа в ней, он проводил встречи, или помощник зачитывал ему доставленную почту, порой с трудом разбирая строки из-за застилавших все вокруг клубов пара. Поначалу это казалось Шапталю странным, но потом он привык. “Таков был его обычай, – писал позже Шапталь в мемуарах. – Как я уже говорил, он утверждал, что вода возвращает ему силы, потерянные из-за утомления” ³⁵.

В молодости Наполеон был почти равнодушен к моде. Он носил длинные волосы и пудрил их во время итальянского похода (по мнению герцогини д’Абранте, он был “дурно напудрен” и, по ее же словам, “громко бранил” молодых модников) ³⁶. Впервые Наполеон коротко подстригся в Египте, а еще короче – после того, как сделался первым консулом: тогда он начал носить прическу à la Titus, “под Тита”, подражая римскому императору. Он терпеть не мог помаду, белила для лица и румяна. Но все-таки кое-что общее с Людовиком XIV у него было: он тоже ненавидел дурные запахи и всеми силами старался прогнать их подальше. Обычно, едва проснувшись, он приказывал распахнуть окна, чтобы проветрить комнату, а потом хорошенько разбрызгать уксус и благовония ³⁷.

Утренний туалет совершенно изменил форму, но по-прежнему оставался чрезвычайно регламентированным ритуалом. Для Наполеона он начинался с ванны – надушенной и очень горячей. Он мог лежать в ней по часу или по два, постоянно подливая горячую воду, чтобы образовывался пар. После ванны Наполеон брился, используя savonnette – кусочек мыла, ароматизированный апельсином или душистыми травами ³⁸. Затем он мыл руки миндальной пастой и розовым мылом, а лицо обтирал очень тонкими губками ³⁹. Ковырял между зубами деревянной зубочисткой, при помощи щетки чистил зубы измельченным в порошок кораллом, потом ополаскивал рот смесью водки с водой ⁴⁰. А затем наступал черед особой процедуры – растираний. Как сообщал камердинер Наполеона, его господин завел эту привычку в Египте во время ежедневных обливаний ⁴¹. Он раздевался донага, выливал себе на голову целый флакон одеколона и приступал к растиранию груди и рук при помощи грубой щетки. Затем он передавал щетку своему камердинеру, чтобы тот растирал ему спину и плечи, и кричал: “Сильнее, как осла!” – если ему казалось, что слуга трет его слишком вяло ⁴².

Илл. 14. Наполеон в ванне. Эта сатирическая гравюра 1814 года изображает Наполеона, добавляющего в ванну кровь и слезы народа Франции, а женщине, олицетворяющей этот народ, херувим протягивает цветы мира.

В счетах, подписанных и оплаченных Наполеоном, значились разные духи, например с маслом испанского жасмина и агарового дерева, а также виндзорское мыло из Англии. Но его самым любимым парфюмерным изделием была туалетная вода со свежим легким ароматом, известная как “одеколон” – eau de cologne ⁴³. Свое название она получила от города Кёльна (французское название – Cologne), где она продавалась уже более ста лет. Ее изготовил парфюмер Джованни Паоло Феминис, который в XVII веке перебрался из своего городка в Пьемонте в немецкоязычный Кёльн. Там он открыл лавку, и торговля шла очень хорошо: он привозил фрукты из своей родной Италии, где более благоприятный климат позволял выращивать инжир, виноград и лимоны. А параллельно, чтобы заработать больше денег, Феминис начал заниматься дистилляцией и составил рецепт смеси, куда вошли многие из прославленных итальянских цитрусовых: бергамот, грейпфрут, апельсин, лимон горький и лимон сладкий. Он добавлял также нероли и петигрен – масла, извлекавшиеся, соответственно, из цветов и листьев горького померанца и придававшие смеси освежающую зеленоватость. И наконец, Феминис вливал капельку масла розмарина, которое делало смесь чуть менее едкой, но все равно общее ощущение остроты и свежести сохранялось. Все ароматы были чрезвычайно летучими и эфемерными, и вскоре после применения от них оставалось одно воспоминание. Зато благодаря этому в смеси не ощущалось ни малейшего намека на перезрелость или разложение.

Феминис назвал свое творение aqua mirabilis, что значило на латыни “чудесная (или чудотворная) вода”, и продавал ее в качестве целебного эликсира. Он даже представил ее рецепт на рассмотрение медицинского факультета Кёльнского университета, чтобы получить одобрение ученых мужей. В то время такое было не редкостью. В XVII веке многие аптекари продавали собственные “чудотворные воды”, но рецепты их приготовления тщательно оберегались. В XVIII веке Феминис продал свой метод другому итальянцу, который тоже переехал в Кёльн из Пьемонта. Звали его Джованни Мария Фарина. И Фарина придумал собственную историю происхождения этой целебной воды. Он написал брату, что нашел аромат, который напоминает ему итальянское весеннее утро с запахами “горного нарцисса и апельсиновых цветов после дождя”. В Кёльне существовала очень строгая система гильдий, и Фарине с братом как иностранцам вход туда был воспрещен. Но как католикам им позволялось вести дела, и, так как им не мешали цеховые ограничения, они имели возможность совершать довольно многочисленные экспортно-импортные операции. В частности, они рекламировали свой Franz Krahm, то есть “французский товар”: это были шелка, кружева, чулки, парики, душистые порошки и туалетные воды – такие, как “вода венгерской королевы” ⁴⁴.

Долгое время придуманный Фариной вариант чудодейственной воды Феминиса оставался феноменом, известным в основном местным жителям. Но в 1730-е годы через Кёльн прошли французские солдаты, возвращавшиеся после сражений в Польше, и, купив несколько образцов воды, занесли ее в Париж. После чего Фарина сосредоточился на экспорте во Францию и вслед за покупателями-французами назвал свою воду Eau de Cologne, “кёльнская вода”. Изменил Фарина и собственное имя. Только приехав в Кёльн, он из Джованни сделался Иоганном, а теперь и вовсе решил взять имя Жан-Мари ⁴⁵.

Дела у него пошли по-настоящему в гору после 1796 года, когда Кёльн оказался присоединен к Франции. До этого он столетиями существовал как свободный, независимый город, но как только французская революционная армия начала одерживать победы одну за другой, победители стали отодвигать границы все дальше и дошли до самого Рейна. Франция отменила все прежние законы, ограничивавшие торговлю с Кёльном, и спрос на “кёльнскую воду” Фарины резко подскочил. После смерти Жан-Мари Фарины объявились сразу десятки людей, утверждавших, что владеют его секретной формулой. Было зарегистрировано более 114 заявок от парфюмеров, которым, по их словам, Фарина продал “подлинный о-де-колонь”; надо понимать, что большинство просто купили право использовать это название. А один человек – некий Карло Франческо Фарина – продал право использовать его имя более чем тридцати разным торговцам, несмотря на то что он вообще не имел никакого отношения к семье изготовителей одеколона ⁴⁶. Тогда Жан-Мари Фарина III, под начало которого перешел семейный бизнес, решил применить другую тактику: обозначить подлинность своей продукции, указав фактический адрес оригинального производства. Но это оказалось не так-то легко, потому что тогда в Кёльне не существовало официальных адресов с указанием улицы и номера дома. В итоге он решил маркировать свой товар так: Johann Maria Farina gegenüber dem Jülichs-Platz (что значит “напротив Юлихской площади”). Это название стали сокращать до Farina gegenüber (то есть “Фарина напротив”), и досадным последствием этого сокращения оказалось то, что другие Фарины принялись тоже именовать себя подобным образом, отталкиваясь уже от того, что находилось напротив их магазинов. В конце концов французы присвоили всем точные адреса, но это были не названия улиц с номерами домов, а просто длинный список, в котором за каждым зданием в Кёльне был закреплен свой порядковый номер. Парфюмер, живший в доме под номером 4711, Вильгельм Мюлен, заплатил за право использовать имя “Фарина”, но потом выяснил, что ему всучили фальшивку. Тогда он продолжал производить одеколон под названием “4711”, и торговля, даже с учетом огромной конкуренции, шла неплохо.

Чуть позже Наполеон решил закрепить Кёльн во французской гавани понадежнее и в 1801 году даровал всем его жителям французское гражданство. Он уже начал мыслить себя не столько современным римским консулом, правящим республикой, сколько современным Карлом Великим, управляющим империей, в которую входят и германские земли. Он даже велел изготовить копию короны и скипетра, некогда принадлежавших Карлу Великому, и намеревался использовать их во время церемонии коронации в декабре 1804 года, после которой его уже официально должны были величать императором. Перед этим торжественным событием Наполеон решил вместе с женой Жозефиной совершить объезд всех недавно присоединенных территорий вдоль Рейна. Кёльн поспешил подготовиться к приезду высочайшей четы: на рыночной площади соорудили пирамиду высотой около 25 метров и обелиск – в честь побед Наполеона в Египте. Сам город к визиту украсили гирляндами, трофеями и монументами, а еще кёльнцы попотчевали государя аллегорическими полотнами и длинными речами, восхвалявшими его за то, что вытащил их город из “тьмы” ⁴⁷. Наполеона же в Кёльне интересовали всего два места: знаменитый готический собор в центре города и магазин Жан-Мари Фарины – тот самый, что напротив Юлихской площади ⁴⁸. И он сам, и все члены его свиты закупили там огромные партии одеколона, и, как сообщал камердинер Наполеона, почти все это было отослано в Париж ⁴⁹.

Париж, рю Бур-Л’Аббе, 1808

Магазин на рю Бур-Л’Аббе много лет являлся одним из парижских агентов Жан-Мари Фарины III – он импортировал и продавал оригинальный Eau de Cologne ⁵⁰. Теперь этот магазин назывался Laugier Père et Fils: процветающим делом занимались сообща отец и сыновья. Они удвоили количество нанятых работников и расширили торговые площади. Жена Блеза Мари-Жанна умерла в 1800 году, но старший сын Жан уже женился, и у них с женой Катрин в 1807 году родился сын Эдуард. Второй сын Блеза, Луи, управлял теперь семейной фабрикой в Грасе, где производились помады, продававшиеся в парижских магазинах ⁵¹. А еще Ложье открыли в Париже второй магазин – по адресу рю д’Абукир, № 290 (эту улицу недавно переименовали в честь одной из выигранных Наполеоном битв), в очередном торговом квартале для буржуа менее чем в десяти минутах ходьбы от первого магазина ⁵².

Париж в ту пору переживал “новое увлечение парфюмерией”, если верить справочнику по стилю и модам за 1803 год: Laugier Père et Fils отмечался там как особенно яркий образец новых течений. Из косметических препаратов магазин Ложье предлагал “все, чего только могла пожелать фантазия”, в то же время отступая от традиции парфюмеров вроде Фаржона, которые стремились угодить аристократическому вкусу – страсти к надушенным кожаным изделиям, перчаткам, веерам и многим другим предметам, напрямую не связанным с духами ⁵³. Laugier Père et Fils стал одним из двух самых популярных парфюмерных домов в городе, деля эту честь с торговым домом Houbigant: из парфюмеров только эти два места значились в списке 550 наиболее успешных торговых заведений Парижа ⁵⁴. Убиган, как и Ложье, переориентировался на импорт модного одеколона Фарины, и расписки 1806 года свидетельствуют о том, что за трехмесячный период у них обоих Наполеон закупил 162 флакона одеколона ⁵⁵.

Оба они были неприятно поражены, когда в 1808 году в Париже объявился какой-то иностранец, называвший себя единственным законным поставщиком одеколона в Париже. Он именовал себя Жан-Мари-Жозефом Фариной и утверждал, что приходится правнучатым племянником самому первому Жан-Мари и принадлежит к той ветви семейства, что оставалась в родных краях, в Пьемонте. Сам он приехал из Пьемонта в Кёльн в период французской оккупации, примкнув к многочисленной толпе претендентов на “наследство” Фарины. Как только Наполеон пожаловал кёльнцам французское гражданство, Фарина уехал в Париж. Там он женился на дочери парижского возгонщика Пьер-Клода Дюрошро, и они завели общее дело ⁵⁶. Дюрошро предоставлял оборудование и необходимое сырье, а вклад Фарины состоял в рецепте и прославленном имени.

Фарина и Дюрошро открыли в Париже два магазина: один – на рю Сент-Оноре рядом с Убиганом, а второй – на рю д’Абукир, по соседству с новым заведением Ложье. Рекламировали они себя очень нахально – обклеили буквально весь Париж листовками, превозносившими их товары. “Намного лучше, чем у остальных”, – похвалялись они и утверждали, будто их признал сам Institut Chimique, то есть Химический институт. (В действительности же учреждения с таким названием не существовало – ни в те дни, ни когда-либо ранее ⁵⁷.) Эти жульнические уловки не остались без ответа. Кто-то постоянно срывал листовки, рекламировавшие магазин наглецов на рю д’Абукир, и вешал вместо них объявления, сообщавшие, что магазин переехал на рю Ришельё. Поверившие этим объявлениям люди шли по указанному адресу и стучались в дверь дома… где жил сам Фарина с семьей! Фарина, естественно, бесновался. В итоге он не выдержал и поместил в газете объявление размером в полстраницы, где осуждал хулиганские выходки. У него не было сомнений в том, что это проделки парфюмеров-конкурентов – “изготовителей дрянной туалетной воды”, которая не может сравниться с его превосходным продуктом ⁵⁸. Фарина клялся, что не покинет Париж и продолжит борьбу.

Главным оружием, которым он обладал, было его имя. И благодаря недавно принятому во Франции закону о торговых марках оружие это было мощным. Введенные в 1803 году Шапталем marques de fabrique, фабричные марки, были призваны приструнить мошенников и уменьшить количество подделок, расплодившихся с тех пор, как отменили гильдии ⁵⁹. Фабриканты должны были представлять Коммерческому суду, Tribunal de Commerce, любые отличительные “марки” своей продукции – названия, ярлыки и так далее, – после чего уже никто другой не имел права их использовать. В 1806 году Жан Ложье тоже побывал в Коммерческом суде и зарегистрировал там сорок две разных торговых марки “для распознания различных товаров своего производства” ⁶⁰. Фарина, прибыв в Париж, зарегистрировал все возможные варианты имени “Фарина”, включая “Жан-Мари Фарина” и “Иоаганн-Мария Фарина”. Строго говоря, ни одно из них не являлось его именем, но ему все равно выдали право на владение этой торговой маркой, и он принялся энергично преследовать всех, кто ею пользовался, обвиняя их в мошенничестве. “Настоящий” же Жан-Мари Фарина III с тревогой наблюдал из Кёльна, как заезжий нахал-самозванец подрывает его торговлю во Франции ⁶¹.

Вскоре Laugier Père et Fils представили собственную фирменную воду – Eau de Paris, которая должна была составить конкуренцию Eau de Cologne. У нее была похожая палитра ароматов: яркие цитрусовые нотки бергамота, сладкого лимона и португальского апельсина сочетались с зеленой лесной свежестью нероли и розмарина. Ложье надеялись, что их вода займет на рынке похожую нишу – благодаря своему аромату и рекламируемым целебным свойствам. Но как раз тогда, когда они выпустили в продажу эту новую воду, власти Франции снова начали гонения на “секретные” снадобья. В 1810 году захлопнулись те двери, благодаря которым аптекари все еще могли продавать средства, приготовленные по дореволюционным “дедовым” рецептам: отныне уже никто не имел права торговать секретными снадобьями или имевшими сложный состав лекарствами, если не раскрывал тайну их приготовления. Однако Наполеон, ежедневно использовавший подобные старинные снадобья, все же оставил открытой еще одну лазейку. Он учредил временную Комиссию по секретным снадобьям, которая должна была оценивать все присылаемые ей рецепты, устанавливать, являются ли какие-то из них “истинно полезными”, и позволять их производителям и далее продавать их в качестве целебных средств ⁶².

Комиссия по секретным снадобьям начала свою работу 1 января 1811 года, и ее сразу же буквально завалили заявками ⁶³. Члены комиссии действовали беспощадно, стараясь покончить со всеми традиционными панацеями. Монахи-картезианцы представили рецепт своего эликсира “гранд-шартрёз”, имевшего 142-ю “пробу” и более 130 ингредиентов в составе. Этот ликер обитель изготавливала очень давно, передавая секрет из поколения в поколение, но комиссия забраковала его. Eau de Paris, представленная Ложье, тоже не прошла отбор. Собственно, одобрила комиссия заявку одного-единственного парфюмера – это был Жан-Мари-Жозеф Фарина со своим одеколоном.

Фарина немедленно выпустил целую книжку, в которой всячески превозносил многочисленные лечебные эффекты своего изделия ⁶⁴. Он советовал умывать своей чудодейственной водой лицо, если нужно избавиться от чешуек или гнойников. Полоскание горла одеколоном, растворенным в воде, очищало дыхание от зловония. Промывание полости рта более крепким раствором способствовало оздоровлению десен, а если беспокоил гнилой зуб, то к нему можно было приложить тряпицу, смоченную в одеколоне, и тогда “словно по волшебству” к страдальцу возвращался спокойный сон. При головной боли одеколон рекомендовалось энергично втирать в виски. При целом ряде болезней – ревматизме, плеврите, люмбаго, да и вообще любой общей боли или слабости в конечностях – предлагалось совершать “растирания”, но вначале следовало нанести одеколон на руки, на щетку или на ткань, которая затем использовалась для этой процедуры. Ароматизированная ванна помогала от вялости и уныния, причем Фарина рекомендовал выливать до трех флаконов в ванну для полного погружения и один флакон в ножную ванну. Одеколон можно было наносить и непосредственно на порезы и ушибы. При метеоризме предлагалось вымочить кусок хлеба в одеколоне и положить на живот. Против заразной лихорадки и чумы Фарина советовал полоскать одеколоном рот, класть пропитанную им тряпицу за уши и натирать им руки и лицо. При приеме внутрь – или в виде капель на сахар и в вино, или просто по чайной ложке – он будто бы лечил от сибирской язвы, гнойных нарывов, сбоев менструального цикла и от любых болезней, при которых человек ощущал ослабление жизненного тонуса.

Фарина рассылал флаконы со своей eau различных докторам, фармацевтам и другим медикам и публиковал те свидетельства, которые они ему, в свой черед, предоставляли. Он подсуетился получить такое свидетельство даже от химика Клода Бертолле, который отозвался о продукте Фарины как об “очень хорошем”. Фарина также цитировал слова Бертолле о том, что “химия не предоставляет средств для безошибочного опознания всех элементов, входящих” в это средство. Фарина особенно подчеркивал это, желая показать, что его eau обладает такими достоинствами, что даже лучшие химики бессильны их объяснить, и что когда дело касается экстрактов растительно-животного происхождения, химия “находится еще в колыбели” ⁶⁵.

Парфюмерный дом Ложье с трудом сводил концы с концами. Второй магазин на рю д’Абукир закрылся. Наполеоновские войны породили новые проблемы: Англия развернула контрблокаду (в ответ на континентальную блокаду, объявленную Наполеоном), и Ложье не могли больше делать поставки по заказам из-за границы. Переломным моментом стал неурожай, и 11 февраля 1811 года семья оказалась на грани разорения. Ложье обратились к правительству с просьбой о займе в размере 120 тысяч франков и умоляли лично императора “спасти от катастрофы торговый дом, имеющий хорошую репутацию” ⁶⁶. Наполеон одобрил выдачу займа, ответив: “Мы всегда слышали о доме этих фабрикантов как о предприятии, славящемся своей порядочностью и большим размахом в делах” ⁶⁷.

Илл. 15. Реклама одеколона, в которой подчеркивается, что это “немецкое изобретение”, доведенное до “французского совершенства”. Здесь идет речь о продукте, который позже продавал другой торговец, Теодор Шалу.

В 1812 году Блез Ложье ушел на покой, предоставив сыновьям продолжать его дело уже в новых условиях. Он вернулся в Грас и купил огромный дом на главной площади. В Париже его сменил старший сын Жан – и вскоре стал одним из первых во Франции парфюмеров, запатентовавших свои продукты. Хотя сама патентная система, brevets d’inventions, была создана еще в годы революции, парфюмеры начали пользоваться ею лишь после того, как развернулась борьба государства с “секретными” снадобьями. 15 сентября 1812 года Жан Ложье подал заявку на получение патента на свой рецепт одеколона. Это был третий по счету патент, выданный на парфюмерное изделие на спиртовой основе ⁶⁸. В тексте патента уточнялись научно обоснованные характеристики продукта, подчеркивалось, что они “соответствуют определениям Боме, усовершенствованным г-ном Шапталем”. Этот одеколон был только первым из нескольких товаров, которые Ложье решил запатентовать. Другие заявки были поданы на Eau de Paris и на давнюю Eau Régénératrice ⁶⁹. Третий сын Блеза, Антуан-Франсуа, переехал в другой дом на той же улице – рю Бур-Л’Аббе, № 26. В 1814 году он вступил в торговое партнерство с еще одним дельцом, Гибером, и вместе с ним начал производить одеколон по патенту, который он получил на свое имя от Жан-Мари Фарины III (прямого потомка самого первого Фарины из Кёльна) ⁷⁰.

Сотрудник и бывший ассистент Фуркруа Воклен тоже ходатайствовал о получении патента на собственный одеколон. Когда-то он одним из первых высказывался о необходимости отделить парфюмерное дело от врачебно-аптечного, и сами его действия указывают на противоречивость его позиции. Спору нет, что некоторые вещества растительного и животного происхождения оказывают глубокое воздействие на человеческий организм. На этом и держалась вся фармация, и это было очевидно всякому, кто, допустим, чуть-чуть пожевал белладонну[10], а потом его одолели сильнейшие галлюцинации, или кто попробовал корень ипекакуаны[11] – и у него сразу же началась рвота. Аптекари издавна говорили о “действующих началах” растений, подразумевая их “воздействие на животный организм”. Но что же именно производило эти воздействия, и как новая химия могла бы подступиться к их объяснению?