Париж, 1760-е

И парфюмерное дело, и дистилляция родились из алхимии – отрасли знания настолько секретной, что занимавшиеся ею ученые общались между собой при помощи тайнописи, непостижимой для непосвященных. Но Блезу Ложье повезло приехать в Париж как раз в ту пору, когда все стало меняться. Дух Просвещения рвался пролить свет на темные углы в области человеческого познания и сделать общедоступным все, что до сих пор оставалось тайным. Дидро только что начал выпускать первые тома “Энциклопедии”, и движимые тем же духом двое парижан, Антуан Боме и Пьер-Жозеф Макер, объединились, чтобы создать курс химии, предназначенный для широкой публики, и раскрыть в нем все тайны дистилляции ¹⁵. По их словам, подлинное знание должно опираться и на теорию, и на практику. И потому, пока Макер (чертами лица и раздвоенным подбородком немного напоминавший Руссо) читал теоретические лекции, Боме (которому задиристый вид и длинный острый нос придавали необычайное сходство с Вольтером) проводил наглядные опыты перед публикой, стекавшейся со всего Парижа (за время курса он продемонстрировал более 2000 опытов) ¹⁶.

Как теоретик Макер стремился модернизировать введенные Парацельсом понятия. Мысля себя Евклидом от химии, он выстроил целую философскую систему, которая отталкивалась от простых аксиом об Аристотелевых четырех элементах и доходила до сложных продуктов, полученных на основе спирта и масла. Макер определял спирт – esprit – как всякую жидкость, очищенную от примесей других веществ путем возгонки. Выделялось три рода спиртов: воспламеняющиеся, кислотные и щелочные. Самыми интересными и самыми летучими были воспламеняющиеся спирты. Они, в свою очередь, разделялись на две категории: esprits ardents – горючие спирты, получаемые из вина, пива и других ферментированных жидкостей, – и esprit recteur, получаемый из душистых масел растений.

В понимании Макера главная борьба, совершавшаяся в процессе возгонки, происходила между духом, или спиртом (летучей полезной для жизни частью), и флегмой (оскверняющей его вредной слизью). Освободить дух от слизи было нелегко. Разница в летучих свойствах часто оказывалась незначительной, и нередко вместе с желанным спиртом через аламбик поднималось и большое количество тех компонентов, от которых дистилляторы стремились избавиться.

Поскольку легко воспламенялись и эфирные масла, и спирт, напрашивался очевидный вывод: в них содержится флогистон. Это понятие было введено в число названий химических элементов в XVIII веке. Вслед за немецким химиком Георгом Шталем Макер определял флогистон как горючее начало, присутствующее в любом способном воспламеняться веществе и отсутствующее во всех остальных. Макер признавал, что здесь еще много непонятного, но в 1760-е годы он уже склонялся к мнению, что винный дух и есть сам флогистон, смешанный с водой. В мире химиков флогистон вытеснил прежнее алхимическое понятие философского камня и мало-помалу занял центральное место в объяснениях процессов, касавшихся жизни и разложения, так как его считали побочным продуктом и выдыхания, и гниения. Макер подчеркивал роль флогистона в образовании мефитического газа – тлетворного воздуха, испускаемого распадающейся материей и не способного поддерживать ни жизнь, ни горение. Именно на основании этих представлений городские власти Парижа приняли решение закрыть кладбище Невинных и выкопать оттуда всех мертвецов. Это произошло после того, как стали поступать жалобы от жителей соседних с кладбищем домов: когда они спускались в погреба, свечи у них в руках гасли из-за скопившегося там тяжелого мефитического воздуха.

Такова была теория. На практике же еще никому и никогда не удавалось выделить ни одно из этих веществ: ни флогистон, ни esprit recteur, ни esprit ardent. Из-за своей чрезвычайной летучести они моментально рассеивались в воздухе. Да и методы возгонки, применявшиеся для их получения, были все еще далеки от совершенства. И тут Боме как практик принял вызов. “Бесполезное и неуклюжее”, – такой приговор вынес он оборудованию, которое в тот момент использовали химики ¹⁷.

Илл. 8. Женщина продает водку на улицах Парижа, 1737 год. Заголовок поясняет, что она выкрикивает название своего товара так: “La vie! La vie!” – “Жизнь! Жизнь!”

Боме признавал, что esprit recteur, отвечающий за аромат, выделить невозможно, однако давал несколько практических советов, помогавших узнать его свойства. Есть один особенный цветок – ясенец, или неопалимая купина, – и он насыщает воздух вокруг себя таким густым ароматом, что тот способен воспламеняться. Он вспыхивает мгновенно, горение длится недолго, причем само растение остается не обожженным, но запаха уже не издает. По мнению Боме, это доказывало, что его душистые выделения состоят из горючего пара, который он называл “эфирной жидкостью флоры”. Невидимый пар можно было выявить и при паровой дистилляции лаванды или чабреца, как узнали на собственном горьком опыте некоторые парфюмеры: при возгонке распространявшийся пар первым устремлялся из куба наружу и мог запросто взорвать изнутри конденсатор, если тот был закупорен слишком туго.

Но наибольшее внимание Боме притягивал esprit ardent, и в особенности изготовление водки, или, как ее тогда называли, eau-de-vie – “вода жизни”. К XVIII веку этот напиток уже начал завоевывать себе известность в Париже. Продавцы “огненной воды” расхаживали теперь по парижским улицам с большими плетеными корзинами, нагруженными бутылками и стаканами. Но продукт, который они предлагали, был очень скверного качества: обычно он приготовлялся из вина, “которое нельзя было продать из-за его дрянных свойств”, и пили его только “солдаты и простолюдины” ¹⁸. Мерсье, описывая жизнь рабочих кварталов Парижа, замечал: “Это пойло употребляют грузчики и крестьяне, а самые трезвомыслящие из них предпочитают вино” ¹⁹.

Боме винил в том, что получается такая “плохая водка” с “неприятным запахом”, устаревшие методы возгонки. Слишком многие возгонщики продолжали использовать одни и те же аламбики, доставшиеся им с “незапамятных времен”, нисколько не задумываясь о природе протекавшего в них процесса. Боме перечислял некоторые усовершенствования, к которым следовало бы прибегать, чтобы конечный продукт не “подхватывал запах”, и обращал внимание на то, что ни в коем случае нельзя кипятить вино над открытым пламенем ²⁰. Он указывал на существенную разницу между той eau-de-vie, что продавали уличные разносчики, и куда более чистым esprit de vin, который “ректифицировался”, то есть буквально “исправлялся”, многократно проходя через аламбик. В своем учебном пособии, выпущенном в 1762 году и называвшемся “Теоретические и практические начала фармации”, Боме подчеркивал, что фармацевтам надлежит использовать в изготавливаемых снадобьях исключительно ректифицированный esprit de vin, и в главе под названием “Тинктуры, эликсиры, квинтэссенции и спиртовые бальзамы” приводил пошаговые инструкции ²¹.

Наиболее заметную попытку обнародовать секреты дистилляции Боме предпринял в 1777 году, когда одержал победу в конкурсе, объявленном Обществом поощрения искусства, ремесел и полезных изобретений. Устроители конкурса предлагали 1200 ливров в награду тому, кто напишет лучший очерк на тему “Каковы наиболее предпочтительные формы перегонных сосудов, печей и инструментов, применяющихся в работе больших винокурен?”. Боме составил очень подробное описание устройства шести аламбиков нового типа, и Общество опубликовало и принялось распространять написанную им работу. В своем очерке Боме предсказывал, что Париж вскоре сделается центром возгонки высокого качества, потому что лишь “в крупных городах ученые и ремесленники объединяются, и можно надеяться, что искусство, столь полезное торговле, будет усовершенствовано” ²².

Илл. 9. Перегонный аппарат Антуана Боме из его учебного пособия Élements de pharmacie théorique et pratique (“Теоретические и практические начала фармации”).

Из более чистых спиртов, получавшихся в этих усовершенствованных перегонных аппаратах, выходила превосходная основа для духов. К тому времени, когда королевой Франции стала Мария-Антуанетта (а произошло это в 1774 году), вкусы любителей духов уже начали меняться: надушенные перчатки и помады на жировой основе уходили в прошлое, и их место теперь занимали спиртовые eaux de toilette и флаконы с ароматическим уксусом. В Версале по-прежнему витало множество самых причудливых запахов. “Что за буйство драгоценных украшений и духов!” – поразился шведский дипломат Ханс Аксель фон Ферзен, когда впервые оказался при дворе Людовика XVI и Марии-Антуанетты ²³. Королева расходовала восемнадцать пар надушенных перчаток в неделю и требовала все больше и больше пудры и помады для своей знаменитой прически, возвышавшейся над головой на несколько футов. Но тяжелые “животные” запахи, столь популярные в XVII веке, – например, мускуса, циветты и амбры – уже уступили место более легким “растительным” ароматам цветов, цитрусовых плодов и лесов. Откликаясь на запросы жаждавшей “естественности” королевы, парфюмер Фаржон создал новые духи, составленные исключительно из нежных цветочных ноток флёрдоранжа, бергамота, лаванды, гальбанума, ириса, фиалки, жасмина, нарцисса и туберозы. Он назвал эту смесь Parfum de Trianon в честь садов, где любила укрываться королева, разыгрывая любовь к деревенской жизни. Впрочем, и ее готовность “вернуться к природе” имела свои пределы: всех овечек, козочек и коровок, которых она пасла для собственного развлечения, старательно обливали духами, чтобы заглушить исходившие от них естественные запахи.

Париж, 1775

К заботе о том, чтобы французские косметические средства были полезными для здоровья и натуральными, подключилась даже Парижская академия наук. В 1775 году она заказала исследование имевшихся в продаже женских румян. Издавна этот непременный предмет придворного туалета изготавливали из смеси киновари (токсичной разновидности ртути[6]) и свинца (тоже токсичного), и все чаще слышались жалобы на то, что от румян со временем чернеет кожа и те, кто ими пользуется, тяжело заболевают. Академия поручила одному из своих самых молодых ученых, Антуану Лавуазье, обойти несколько десятков парижских парфюмеров и взять образцы румян, продающихся в их лавках. Лавуазье выяснил, что сделанные из минеральных компонентов румяна оказывают токсичное действие на организм, но обнаружилось, что некоторые продают и румяна из растительного сырья, например из шафрана или сафлора, и они-то безвредны и потому предпочтительны ²⁴. Среди тех, кто продавал более полезные для здоровья румяна, был и Ложье, и в статье, опубликованной позже в Le Mercure, особо отмечалось, что “огромному успеху” предприятия Ложье весьма способствовали “его превосходные растительные румяна” ²⁵.

Это был далеко не последний заказ, полученный Лавуазье, невероятно честолюбивым и серьезным молодым человеком из семьи, имевшей хорошие связи. Его отцом был видный адвокат, желавший, чтобы сын пошел по его стопам. Поэтому Лавуазье послушно отправился в Париж изучать право, но, оказавшись в столице, тайно увлекся химией и при любой возможности посещал лекции по химии и читал в свободные минуты “Словарь химии” Макера. Он сдал положенные экзамены и был допущен к юридической практике, но отказался от нелюбимого поприща и в том же году сделался членом Академии наук.

Поскольку занятия химией доходов не приносили, Лавуазье, чтобы как-то прокормить себя, решил попытать удачи в Генеральном откупе. Во Франции правительство не занималось сбором налогов и пошлин само – во всяком случае, это касалось “косвенных налогов” на такие товары, как соль, табак и алкогольные напитки, а именно они составляли чуть ли не половину всех государственных доходов. Правительство отдавало эту задачу на откуп частной компании финансистов, которая называлась Ferme générale (Генеральный откуп). Туда входило шестьдесят откупщиков, которые заранее вносили в казну требуемую сумму денег, а потом, закончив сбор податей, оставляли себе в качестве прибыли излишек – размер его трудно было определить заранее, но он всегда оказывался большим. Лавуазье купил себе место откупщика, когда ему было двадцать пять лет. Эта должность накладывала определенные обязанности: откупщик выступал в роли инспектора по выявлению мошенничества и наблюдателя за сбором в Париже aides (податей) на табак, алкоголь, игральные карты, мясо, растительное масло и мыло. Однако, как и надеялся Лавуазье, эта работа оставляла ему много свободного времени для тех занятий, которые его интересовали по-настоящему.

Нашел он себе и еще одну должность – директора Королевского управления по производству пороха и селитры. После того как Франция потерпела поражение в Семилетней войне из-за нехватки пороха, который поступал в армию от частного поставщика, Лавуазье убедил короля в необходимость взять под государственный контроль формирование запасов пороха и вскоре сам же возглавил новое ведомство ²⁶. В 1776 году, женившись на Марии-Анне Польз, семнадцатилетней дочери другого генерального откупщика, он поселился с ней в доме на территории Малого Арсенала. Так ему удалось породниться с семьей, которая была даже богаче его собственной. На чердаке дома он оборудовал себе химическую лабораторию – лучшую в Париже. Каждое утро он вставал в пять часов, поднимался по лестнице в свою лабораторию, а потом методично делил день между занятиями собственными исследованиями, обязанностями генерального откупщика и работой в пороховом управлении. Трудясь до десяти часов вечера, он при этом распределял время так, чтобы каждый день уделять химии не меньше шести часов ²⁷.

Вскоре Лавуазье неприлично разбогател – с 1768 по 1786 год сбор податей принес ему баснословные барыши, приблизительно соответствующие сегодняшним 48 миллионам долларов. Один журналист писал: “Господину Лавуазье, в отличие от его собратьев-химиков, не пришлось мучительно искать философский камень: он нашел его в собственном рабочем кабинете” ²⁸. Он применил свои химические познания к задаче сбора налогов. Во Франции с 1687 года различные виды водки облагались разными налогами – в зависимости от процентного содержания в них спирта. Продавцы обязаны были указывать, какую именно водку они продают: eau-de-vie simple (“простую”, то есть с наименьшим содержанием спирта), eau-de-vie double (“двойную”, то есть более крепкую) или же esprit de vin (самую крепкую). Теоретически все три жидкости облагались разными налогами.

На практике же установить различия между ними было чрезвычайно трудно. Обычно возгонщики полагались на собственное чутье и определяли крепость получившегося продукта по вкусу и запаху, хотя существовали и дополнительные способы проверки. Наиболее часто использовали следующий метод: водку встряхивали в специальной бутылке, которая называлась épreuve (“проба” или “испытание”), и потом смотрели на образовавшиеся пузырьки. Если они исчезали быстро, значит, жидкость была крепкой. Если всплывала обильная пена, значит, жидкость содержала избыток флегмы. Наилучшим результатом для водки считалось, если на поверхности оставалось ровно три пузырька – их называли trois perles, “три жемчужины” ²⁹. Если в сосуде находился еще более крепкий esprit de vin, то, как заметили возгонщики, после нагревания на огне на дне не остается осадка; или же, действуя еще смелее, они смешивали ее с порохом – и если порох загорался, значит, esprit имел достаточную крепость. Но все эти методы определения крепости были не наукой, а скорее искусством. Поскольку не существовало сколько-нибудь надежных способов проводить различия между спиртосодержащими жидкостями, на практике все они облагались одинаковым налогом – самым низким.

И вот здесь-то пригождалось знание химии. Боме не только усовершенствовал процесс дистилляции, но и изобрел гидрометр – прибор, позволявший измерить процентное содержание спирта в растворе спирта с водой, отталкиваясь от разницы в плотности того и другого. Используя придуманную Боме шкалу, производители алкогольных напитков могли присваивать своим продуктам ту или иную “пробу” и проставлять градусы. (Например, esprit de vin по этой шкале содержал 80 процентов алкоголя, или имел 160-ю пробу.) Лавуазье быстро научился пользоваться гидрометром. В 1770 году вступило в силу налогообложение по разным тарифам, но только в Париже, и из-за этого цены на крепкий алкоголь там взлетели.

Блез Ложье, торговавший спиртосодержащими жидкостями самой высокой пробы из возможных, ощутил, что новый порядок больно бьет по его карману. В 1779 году он попытался обойти законы о налогах, купив недвижимость в Шантильи – недалеко от Парижа, но за его пределами. Этот городок находился в юрисдикции принца Конде, который договорился о полном освобождении от уплаты налогов на водку при условии, что она будет употребляться на территории Шантильи. Ложье зарегистрировался как крахмальщик – производитель тонких порошков для волос и тела, хотя, если судить по записям из городских архивов, в его магазине велась и “торговля различными другими товарами вроде духов, мыла и так далее”. Таким образом, он нашел возможность торговать своими дистиллированными продуктами, не платя налогов. Но в 1780 году министр финансов Жак Неккер заподозрил неладное. Чиновники подсчитали, что всего за четыре месяца в маленький городок с полутора тысячами жителей было ввезено 3325 вельта (приблизительно 6000 галлонов) водки, и заключили, что едва ли речь здесь идет об употреблении для личных нужд ³⁰. Налоговую гавань прикрыли, и в 1785 году Ложье продал свою крахмальную фабрику и окончательно вернулся в Париж.

Но контрабанда спиртных напитков отнюдь не прекратилась – напротив, она быстро превращалась в типично парижский вид искусства. Подземные трубы, потайные двери и продуманные до мелочей хитрости – в ход шло все, что только помогало обмануть или обойти таможенников, выставленных у городских ворот. Лавуазье, проведя подсчеты, установил, что контрабандисты протаскивают в столицу одну пятую часть своего товара беспошлинно. Чтобы положить этому беззаконию конец, он предложил властям обнести Париж стеной высотой около четырех с половиной метров, так чтобы въехать в город можно было только через устроенные в этой стене заставы для взимания пошлин, где всех въезжающих будут подвергать дотошному досмотру. Строительство, начавшееся в 1787 году, привело парижан в ярость: они жаловались, что их собираются держать в родном городе, как в тюрьме, и к тому же внутри высоких стен будет скапливаться “нездоровый воздух” ³¹. Хуже того, возведение стены стоило миллионы, а собираемые деньги текли прямо в карман Лавуазье. По городу ходила шутка, что он, будучи химиком, “желает поместить весь Париж в реторту, откуда по трубке деньги будут перегоняться в кассу откупщика” ³².

Но Лавуазье не уклонялся от споров. В тот же год он опубликовал сочинение, в котором опровергал понятия, давно укоренившиеся в химии. К тому времени Аристотелева система, предполагавшая наличие четырех основных стихий или элементов, просуществовала уже полторы тысячи лет. Даже Макер и Боме не покушались на установившиеся представления и характеризовали флогистон как чрезвычайно тонкую субстанцию, отвечающую за горение. Кроме того, оба они были убежденными виталистами, то есть искренне верили в то, что всеми организмами движет таящаяся в них особая жизненная сила и что флогистон играет важную роль в этом процессе. Лавуазье уже давно находил подобные утверждения сомнительными и указывал, что если флогистон – в самом деле вещество, тогда он должен иметь вес. Но, как обнаружил сам Лавуазье, после того как ртуть претерпевает кальцинацию и, предположительно, теряет свой флогистон, ее вес оказывается больше, чем до прокаливания.

Так называемым Аристотелевым “элементам” в новой системе Лавуазье места не нашлось. По мнению Лавуазье, воздух отнюдь не был единым элементом, а состоял из разных компонентов, и “воздух жизни”, для которого было типично “кислородное начало”, вскоре получил более емкое название: кислород. Вода, как доказывал ученый, тоже вовсе никакой не элемент, а соединение кислорода и “горючего водоносного начала” (вскоре названного водородом). Разделался Лавуазье и с огнем, доказав, что горение есть не что иное, как реакция кислорода с железом или органическим веществом, так что и огонь не имеет никакого права считаться “элементом”.

Так началась революция в химии. В 1787 году Лавуазье вместе с несколькими другими учеными опубликовал реформированную систему обозначений. В числе его соавторов был и молодой химик Антуан-Франсуа Фуркруа, которого он ранее взял под покровительство. Лавуазье сетовал, что алхимики намеренно пользовались “загадочным языком”, призванным затемнять подлинный смысл, так что употреблявшиеся слова имели для адептов одно значение, а для непосвященных – совершенно иное ³³. У масла, ртути и воды алхимиков не было ничего общего с маслом, ртутью и водой в их общепринятом понимании. Особенно плохо дело обстояло с терминами, касавшимися процесса дистилляции. Например, Лавуазье раздражало, что сосуд для рециркуляции сгущенного пара называется “пеликаном” – из-за ошибочного представления, согласно которому пеликан будто бы расклевывает себе грудь, чтобы напитать собственной кровью птенцов, и что caput mortuum – осадок после возгонки – обозначается черепом.

Старинные понятия, которыми привычно оперировали алхимики, были сосланы в архив. Aqua regia, “королевская вода”, она же “царская водка”, стала раствором азотно-соляной кислоты. Aqua fortis, “крепкая вода”, – азотной кислотой, купоросное масло – серной, “Дух Венеры” – уксусной. Избавился Лавуазье и от “масел”, которые были вовсе не маслами (они сделались сублимированными хлоридами), и от “цветов”, которые тоже совсем не были цветами (они стали называться сублимированными оксидами).

Угодили под нож новой номенклатуры и некоторые важнейшие понятия из системы, разработанной Макером и Боме. Так, исчез флогистон – от него осталось лишь упоминание о “гипотетическом начале Шталя”. Дойдя до esprit recteur, авторы новой классификации посетовали: “Мы сочли, что оставлять его в силе нельзя” – и предложили использовать вместо него слово aroma, “аромат” ³⁴. Вместо терминов esprit ardent или aqua ardens ввели в употребление понятие “алкоголь” – Лавуазье решил переосмыслить старое арабское слово. (И Макер, и Боме использовали слово “алкоголь” в его исконном смысле, обозначая им любое вещество, полученное путем дистилляции или сублимации, включая сухие порошки.)

Алкоголь был для Лавуазье предметом особого интереса. В его номенклатуре этот термин заменил прежний spiritus, или “дух”, причем Лавуазье вознамерился дать этому стародавнему понятию скрупулезное научное объяснение, каким уже снабдил понятия воздуха, воды и огня. Он сосредоточил свое внимание на процессе ферментации, или брожения, и назвал его “самым удивительным и необыкновенным действием из всех, с которыми знакомит нас химия” ³⁵. Макер, Боме и длинная вереница алхимиков согласились бы с ним, так как они усматривали в процессе брожения направляющее действие некой живой силы. Но Лавуазье надеялся объяснить его совсем иначе – как прямую реакцию сахара, подобно тому, как он объяснил горение реакцией кислорода, – и отбросить за ненадобностью “жизненные начала” алхимиков точно так же, как он отбросил “воспламеняющееся начало” флогистон.

Илл. 10. Лавуазье у себя в лаборатории проводит опыт по дыханию со своим ассистентом Арманом Сегеном. Иллюстрация выполнена женой химика, Марией-Анной Лавуазье, изобразившей саму себя справа.

Однако отмахнуться от “духа” оказалось досадно трудным делом. После многолетних и многократно повторенных экспериментов Лавуазье был вынужден признать, что не может добиться процесса брожения как чистой химической реакции с участием одного лишь сахара. Этот процесс начинался только при добавлении фермента, то есть какой-либо живой субстанции, например пивных дрожжей. Результаты своих опытов ученый опубликовал в феврале 1789 года, сознавшись в том, что его постигла неудача (а это само по себе было редкостью для научной карьеры, в которой один успех так быстро следовал за другим). Впрочем, Лавуазье был не из тех, кто легко сдается, поэтому он распорядился разработать новый аппарат для ферментации в надежде, что, добившись большей точности, задачу все-таки удастся решить.

Новый аппарат Лавуазье получил в июне 1789 года, но воспользоваться им так и не успел ³⁶. Атмосфера в Париже слишком накалилась. Францию сковал политический кризис. Начиная с мая в Версале заседали созванные королем Генеральные штаты, а депутаты третьего сословия совсем недавно объявили себя Национальным собранием и поклялись не расходиться до тех пор, пока у Франции не появится конституция. Король ответил отказом и в итоге призвал на помощь армию. Когда июнь близился к концу, он распорядился разместить вокруг Парижа семнадцать полков швейцарских и немецких наемников. По всей видимости, они готовились к вторжению, и было совершенно ясно, что народ встретит их отнюдь не мирно.

Многие из ученых, коллег Лавуазье, покинули город, догадавшись, что надвигается что-то нехорошее. Но Лавуазье, возглавлявший Управление по производству пороха, оказался в особенно сложном положении: он буквально сидел на главном пороховом складе столицы, размещавшемся в Арсенале. Сам Арсенал был не очень надежно защищен, но примыкал к старой крепости – Бастилии, изначально строившейся неприступной. В последнее время она служила тюрьмой, но ее комендант, маркиз де Лоне, недавно перевел узников в другое место, а в Бастилию заводил верных королю солдат, так как предвидел, что в случае беспорядков крепость можно будет сделать оплотом королевской власти. Поскольку напряжение в Париже все нарастало, де Лоне приказал Лавуазье перенести запасы пороха из Арсенала в Бастилию. Эта операция была произведена около полуночи 12 июля, под покровом темного неба с убывающей луной. Под наблюдением Лавуазье в кухню Бастилии были перемещены 250 бочек с порохом общим весом около 10 тонн.

Бесчинства вспыхнули уже на следующий день. На что же в первую очередь обрушилась народная ярость? На ненавистную многим стену Лавуазье, возведенную для сбора податей. Разъяренные толпы мужчин и женщин разрушали стену и поджигали факелами совсем недавно построенные заставы, так что город оказался в кольце огня, и пожар полыхал всю ночь. А перед рассветом следующего дня де Лоне попросил Лавуазье помочь ему перенести порох еще раз – из кухни Бастилии в более надежное место в погребе. Лавуазье послал к нему своего помощника, Клуэ, и тот, возвратившись около десяти часов утра, сообщил, что вокруг крепости собирается толпа, вооруженная ружьями, пиками и мечами и требующая сдачи Бастилии.

Илл. 11. Поджог заставы 12 июля 1789 года. Парижане сожгли несколько новых застав, построенных Лавуазье; это стало одной из первых вспышек уличного насилия в ходе Французской революции.

Из своего дома на территории Арсенала Лавуазье, скорее всего, слышал крики толпы, которая уже разрослась примерно до тысячи человек. Около половины второго пополудни раздалась ружейная пальба: это началась беспорядочная перестрелка между революционерами и королевскими войсками. В половине четвертого утробно пророкотали пушки, возвестив о том, что толпа попыталась проломить ворота крепости. И наконец, послышались ликующие вопли бунтовщиков: это опустился подъемный мост, и толпа хлынула в Бастилию. Несчастного де Лоне выволокли, обезглавили и водрузили отрезанную голову на пику – в назидание всем врагам революции. Видел ли ее из окна Лавуазье? И не боялся ли он, что толпа обратит свой гнев на него самого? Ведь среди горожан ходили слухи о том, что именно он переносил порох, и возникал вопрос: на чьей он стороне? ³⁷ Но Лавуазье только что произвел собственную революцию, развенчав теорию вещества, чье господство держалось гораздо дольше, чем любой французский трон, и революцию за окном он тоже принял.