Лондон, 1845

У Лорана почти не осталось друзей. Он пытался писать Августу Хофману – молодому химику, который раньше был очень приветлив к нему, но осенью 1845 года Хофман перестал отвечать на его письма. “Ну и пусть проваливают ко всем чертям!” – говорил Лоран, имея в виду и Хофмана, и всех остальных химиков, не желавших его замечать ¹. После того короткого периода плодотворного сотрудничества с Лораном, когда тот приехал на лето в Гисен, Хофман успел сделать головокружительную карьеру. Он оказался человеком невероятно амбициозным – метил очень высоко не только в области химии, но и в личной жизни. Вначале у него возник план жениться на дочери Либиха, да только та не пожелала за него выходить. Тогда он нацелился на племянницу – правда, и этот шаг не увенчался теми результатами, на которые Хофман рассчитывал. Он добился согласия на помолвку, когда Либих был в отъезде, а еще раздобыл себе место преподавателя в Бонне – чтобы прилично зарабатывать и обеспечивать семью. Вернувшись в Гисен, Либих заявил, что его “больно задело” то, что Хофман принял эти решения, “не посоветовавшись и ничего заранее не сказав” ².

Но вскоре удача снова улыбнулась Хофману, и он нашел другой путь, позволявший еще быстрее подняться повыше по лестнице амбиций. За успехом лабораторий Дюма и Либиха внимательно следили англичане, прекрасно сознававшие, что в Англии пока еще нет аналогичного учебного заведения, где готовили бы специалистов по химии. Супруг королевы Виктории, принц-консорт Альберт, активно добивался создания в Лондоне Королевского химического колледжа, и ему уже удалось собрать для этого достаточно средств от 900 жертвователей. Но колледжу нужен был директор, а в Англии пока не могли найти ни одного человека, который подходил бы на эту должность. Летом 1845 года, когда королева и принц-консорт приехали с государственным визитом к прусскому двору, этот вопрос так и не был решен. Принц Альберт, немец по рождению, до женитьбы учился в Боннском университете и потому из ностальгических побуждений пожелал вновь посетить общежитие, где жил в студенческие годы. Оказалось, что жил он в том самом здании, где Хофман обустраивал теперь свою новую лабораторию для занятий, которые должны были начаться осенью. Химик случайно встретился с монархом и его свитой и устроил для них импровизированную демонстрацию нескольких зрелищных химических реакций. Альберт моментально предложил ему должность директора Королевского химического колледжа (там же присутствовал и министр образования Британии, так что все необходимые бумаги подписали на месте) ³. Хофман принялся заново упаковывать вещи, которые только недавно распаковал после переезда. “Раз в жизни каждому из нас представляется совершенно особый случай, и отважный человек не может его упустить”, – написал он Либиху и стал готовиться к отъезду ⁴.

Обещания, которыми завлекала Англия, поражали воображение: жалованье в десять раз выше того, что Хофман получал бы в Бонне, и просторная лаборатория, где должно было найтись место для сорока ассистентов, студентов и техников ⁵. Уже через месяц Хофман приступил к делу в Лондоне, и под его началом работали двадцать шесть студентов. Он оказался в стране, где каменный уголь был царем и богом, и потому по-прежнему посвящал значительную часть своей исследовательской программы химическим свойствам угля. Той же осенью он открыл новый метод производства бензола из каменноугольной смолы, а из бензола попытался получить еще некоторое количество анилина. Но затем его внимание привлек один из промежуточных продуктов переработки – его Хофман назвал нитробензолом. В его лаборатории, провонявшей тухлой рыбой или газолином, это вещество источало по-настоящему приятный аромат, отдававший миндалем. Точнее говоря, оно пахло в точности так же, как эфирное масло горького миндаля – главный ингредиент, входивший в состав многих видов мыла и духов. И Хофман почувствовал, что напал на золотую жилу.

Он поручил исследование этого вещества одному из своих учеников, Чарльзу Блечфорду Мэнсфилду – сыну ректора, только что поступившему в Королевский колледж. Робкий трезвенник и вегетарианец, Мэнсфилд годами боролся с меланхолией, а потом занялся изучением химии ⁶. Его по-прежнему иногда одолевали приступы мрачного настроения, однако он без колебаний и с воодушевлением приступил к выполнению задания. Немного повозившись с препаратами, он нашел способ быстро и дешево изготавливать большие количества нитробензола: для этого нужно было обрабатывать бензол азотной кислотой. 11 ноября 1847 года он запатентовал этот процесс и начал подготовку к налаживанию собственного производства. Хофман отнесся к этому начинанию с одобрением и отметил в годовом отчете о достижениях Королевского химического колледжа, что новое вещество можно применять в парфюмерии. По его словам, “теперь эти духи можно будет добывать из каменноугольной смолы хоть тоннами, если понадобится, с величайшей легкостью и пустяковыми затратами” ⁷.

Но действие патента Мэнсфилда не распространялось на Францию, и это не замедлило сказаться самым неблагоприятным для химика образом. В октябре 1848 года во французском журнале Le Technologiste появился подробный рассказ о проведенном им эксперименте, с описанием превращения каменноугольной смолы в эссенцию с “ровным и приятным ароматом” ⁸. А всего через пару недель, 16 ноября, в парижскую Академию наук явился смекалистый фармацевт Клод Колла и предъявил для регистрации свой paquet cachet – запечатанный сверток с секретами ⁹. Такова была сложившаяся практика: лица, желавшие закрепить за собой право изобретателя, но пока не желавшие делать публичным само изобретение, приходили в Академию. Там отмечали дату получения секретного пакета, а тайну его содержимого раскрывали лишь в том случае, если это просил сделать владелец пакета.

Колла был мастером коммерческих ухищрений. Он разбогател еще в 1840 году, когда ему не исполнилось и тридцати; тогда он придумал продавать в своей аптеке на рю Дофин в Париже клейменые таблетки. Он смешивал лекарства с сахарным сиропом, выкладывал в формочки и впечатывал в них свое имя. Колла стал первым человеком во Франции, кто додумался маркировать пилюли в промышленных масштабах ¹⁰. А потом в партнерстве с химиком Жюлем Пелузом он построил на окраине города большую фабрику для производства бензола из каменноугольной смолы, остававшейся на газовых заводах Парижа ¹¹. Колла продавал его как чистящую жидкость для удаления жира и смолы с тканей всех видов, рекламируя в качестве замены терпентину и лимонному маслу – эссенциям, получаемым из растительного сырья и потому стоившим существенно дороже. И здесь, опять-таки, важную роль сыграло его умение грамотно продвинуть товар: он назвал его “Бензол Колла” и размещал огромные рекламные объявления, занимавшие чуть ли не целые страницы в самых популярных парижских газетах. Его средство пользовалось таким успехом, что со временем – во всяком случае, во Франции – бензол вообще стали называть “Бензолом Колла”.

Тот большой секрет, который Колла отнес в Академию наук, был, по сути, лишь описанием эксперимента, о котором Мэнсфилд уже рассказал в статье, помещенной в журнале Le Technologiste. Но Колла сочинил собственную историю: будто бы он сам совершил это открытие еще несколько месяцев назад, в марте 1848-го. Он утверждал, что, трудясь у себя на фабрике, следил за производством бензола – и однажды решил добавить в него немного азотной и серной кислоты. По его словам, он сделал так потому, что прочитал где-то про швейцарских химиков, которые обрабатывали этими химическими веществами хлопок, чтобы получить взрывчатку, названную нитроцеллюлозой. В результате его собственного эксперимента на дне чана образовался плотный желтый шишковидный сгусток. (Можно лишь заметить, что нитробензол отвердевает при температуре ниже +5,7 °С; возможно, именно поэтому Колла пришлось сдвинуть вымышленную дату своего якобы открытия на март, когда наверняка выдавались настолько холодные дни.) По его словам, он был приятно удивлен, уловив приятный запах, а потом попробовал полученное вещество еще и на вкус – оно оказалось сладковатым.

Колла назвал свое новое вещество essence de Mirbane, “мирбановой эссенцией”, и объявил идеальной заменой эфирному маслу горького миндаля, так как теперь изготовление обходилось в восемь раз дешевле. Не все купились на выдумку о случайном “самостоятельном” открытии. Коллеги-химики отметили, что дата открытия, скорее всего, сдвинута назад нарочно, чтобы создать видимость, будто работа Мэнсфилда опубликована позже, и указали на то, что Колла совещался с учеником Дюма Жюлем Пелузом, чтобы прояснить некоторые подробности (а сам Колла этот факт утаил) ¹². Мэнсфилд жаловался, что Колла просто “ловко воспользовался тем хаотическим состоянием, в котором находились наши законы о патентах несколько лет назад, и извлек выгоду из чужого труда” ¹³. Но эти догадки и подозрения практически никак не повлияли на коммерческий успех, который не замедлил обрушиться на Колла. Независимо от того, кто в действительности совершил открытие, Колла безусловно стал первым, кто начал производить, рекламировать и продавать искусственные духи. Его новый продукт замелькал буквально повсюду. Вскоре уже везде рекламировали мыло и ароматы, содержавшие мирбановое масло. Его нахваливали, утверждая, что оно нисколько не уступает натуральному, но при этом обладает всеми ароматическими свойствами горького миндаля. Более того, по словам Колла, оно было даже полезнее, потому что в настоящем горьком миндале, помимо эфирного масла, содержится еще и довольно много цианистого калия. В мирбане же этого опасного компонента нет, и потому Колла даже задумывался: а не использовать ли его как вкусовую добавку в напитках и ликерах? ¹⁴ Какой от этого может быть вред?

Монпелье, весна 1845

Шарля Жерара предостерегали от общения с Лораном – причем сразу на двух языках – с тех самых пор, как он принялся за изучение химии. Он родился в Эльзасе и с самого детства говорил дома по-французски и по-немецки. Позже он сбежал из родного города, чтобы не заниматься семейным делом, и оказался сначала в лаборатории Либиха в Гисене, где задержался на полтора года (в 1836-м и 1837-м), а затем в лаборатории Дюма в Париже – куда приехал в 1838 году, вскоре после отъезда Лорана в Бордо. Лишь на основании слухов, которые до него доходили, он составил представление о Лоране как о человеке вздорном и одержимом ложными идеями. Потому Жерар всячески избегал его и даже критиковал его работы, пытаясь таким образом снискать благосклонность Либиха и Дюма.

Но в 1845 году он уже засомневался в справедливости такого отношения. Он и сам оказался примерно в том же положении, что Лоран: стал университетским преподавателем в Монпелье. Сначала Жерар возлагал на этот пост большие надежды, но уже через полгода его мечты развеялись, и стало окончательно ясно, что жизнь в провинции – настоящая ссылка для ученого. Он остался без денег и без поддержки, без которых проведение исследований было невозможно, а когда все-таки попытался заняться ими, это вызвало неприязнь и косые взгляды других профессоров ¹⁵. Однажды на каникулах Жерар и Лоран оказались одновременно в Париже, и Жерар попросил их общего друга – Гюстава-Огюстена Кеневиля, издававшего Revue scientifiique, – познакомить их. Жерар решил устроить небольшое испытание и начал общение с критики некоторых работ Лорана ¹⁶. Но Лоран отреагировал на критику спокойно, и вскоре они благополучно разрешили спорный вопрос ¹⁷. Лоран оказался совсем не похож на того несговорчивого безумца, каким его рисовал себе с чужих слов Жерар, и вскоре они даже подружились на почве того, как трудно заниматься научными исследованиями в захолустье. “Я умираю здесь от скуки”, – писал Лоран новому знакомому ¹⁸. Они выражали друг другу сочувствие по поводу досадного безденежья: Лоран признавался, что ему каждый день приходиться высчитывать каждый грош и прикидывать, “сколько кусков сахара положить в кофе: один или два” ¹⁹. Жерар жаловался, что у него всего один ассистент, да и тот неопытный, а Лоран отвечал, что тому повезло иметь хотя бы такого помощника, а вот он в полном одиночестве возится “со своими ретортами и тиглями, пытаясь уследить то за одним, то за другим” ²⁰.

Мало-помалу Лоран обращал Жерара в свою веру. Он убеждал его в необходимости представлять атомы реальными, физическими частицами, и они вдвоем стали первыми, кто рассуждал об атомах и молекулах в том смысле, в каком о них говорят сегодня. Вскоре Жерар принял и подхватил представление об основном ядре, определяемом формой, и об образуемом им ряде. Вместе с Лораном они начали работать с производными опиума, горьким миндалем и спиртом каменноугольной смолы; именно Жерар популяризовал употребление слова “фенол” для обозначения спирта смолы ²¹. Теперь, когда у Лорана появился хотя бы один собеседник, он еще глубже погрузился в собственный мир. Он изобрел совершенно новую номенклатуру и собственные прихотливые правила, призванные “обозначить число и порядок расположения атомов” ²². Он сам признавал: “Поначалу некоторые из этих названий могут показаться довольно диковинными… Быть может, кто-то засмеется, услыхав такие слова, как хлофенеза, бронафтиза, индиназа, хлоринидинеза, арефазум и так далее” ²³ Но при этом он утверждал, что они лучше отражают скрытую от глаз действительность.

Лоран и Жерар сообща строили планы: как атаковать химический истеблишмент и опрокинуть его устарелую доктрину. Жерар был на девять лет младше Лорана и отважнее, чем он. Лоран предпочитал вести, как он выражался, “партизанскую войну” и бить по противникам стратегическими выстрелами, но при этом знал, когда лучше воздерживаться от ведения огня. Жерар же предпочитал другой план боя: развернув знамена, мчаться по открытому полю во весь опор и во всеуслышание поносить неприятельские идеи. Теперь уже Либих предостерегал в своем письме Лорана, чтобы тот держался подальше от Жерара, и напоминал, что Лорану есть что терять, ведь у него имеется хотя бы репутация первоклассного экспериментатора ²⁴. Но двое оппозиционеров продолжали действовать заодно, образуя, как выразился Либих, “чудовищный альянс”. Высматривали они и других потенциальных союзников и одно время подумывали, не “включить ли в свою лигу” Хофмана, но тот отклонил их предложение, сказав, что не видит в этом смысла ²⁵. Они списались с бывшим партнером Эдуарда Ложье Крамером, жившим теперь в Милане ²⁶. От самого Эдуарда сейчас не приходилось ждать большой помощи. Он тоже разорился, просто его капитал таял чуть медленнее, чем у Лорана; прежде чем обанкротиться, Ложье неуклонно беднел из года в год, а потом снова устроился директором лаборатории при парфюмерном магазине. Но теперь он работал уже не на отца, а потому не пользовался прежней свободой, и у него оставалось меньше времени на химические исследования. Лоран и Жерар продолжали работать сообща, но в изоляции от всех остальных. Вставал один важный вопрос: где же им публиковаться? Было два главных химических журнала: Annales и Annalen, и один контролировал Дюма, а второй – Либих. “Там мы не сможем высказать все, что хотим”, – признавался Лоран, ведь им пришлось бы лишь излагать результаты экспериментов и помалкивать о своих взглядах на строение молекул ²⁷. Они нашли выход – публиковаться в журнале Кеневиля, но уже вскоре заговорили о том, что неплохо бы основать собственный журнал, который стал бы рупором их отдельной школы химической мысли.

Для начала же нужно было выбраться из своих захолустий. Жерар предложил снять вместе комнатку в Париже, в Латинском квартале ²⁸. Дюма по-прежнему держал под цепким контролем столичные лаборатории и теперь занимал уже все бывшие должности Тенара. Лоран питал надежду “попытаться сблизиться” с ним ²⁹. В конце концов, Дюма уже сам подавал некоторые признаки разрядки в их отношениях: выдвинул кандидатуру Лорана на награждение Большим Крестом – высшей степенью французского ордена Почетного легиона, а также назначил его в апреле того года членом-корреспондентом Академии наук. Это звание обычно присваивалось ученым, жившим за пределами Парижа, и хотя Лоран по-прежнему не мог посещать заседания Академии, он получал право через кого-то из действительных членов представлять на ее рассмотрение научные доклады. Лоран надеялся, что, быть может, сумеет наконец расположить к себе Дюма, и тот найдет ему местечко в Париже. Он с нетерпением дожидался окончания весеннего семестра, чтобы отправиться в путь. Жерар, живший еще южнее, заканчивал занятия раньше Лорана и потому намеревался сначала ненадолго остановиться в Бордо, а оттуда ехать в Париж уже вместе с Лораном. “Приезжайте, посмотрите на мою кухоньку и мои продукты, – писал ему Лоран в конце июня. – Поедем в державный город вместе и там под воздействием табачного дыма и более свежего воздуха, нежели тот, что стоит в наших лабораториях, будем строить воздушные замки” ³⁰.

Париж, лето 1845

Пробыть в Париже вместе им довелось совсем недолго. Они приехали туда 20 июля, а уже в августе Жерару пора было возвращаться в Монпелье, чтобы готовиться к осеннему семестру. А Лоран решил задержаться подольше и договорился со своим начальством в Бордо о предоставлении ему отпуска. Правда, ему урезали жалованье вдвое, а прожить на такие деньги в Париже было затруднительно ³¹. Лоран стал подыскивать квартиру, куда осенью к нему могли бы приехать жена с сыном из Люксембурга, где они по обыкновению проводили летние месяцы. Ему непременно хотелось, чтобы там были и сад, и лаборатория, но все оказывалось ему не по карману. Лучшим вариантом, который Лоран нашел, оказалась маленькая квартирка на четвертом этаже на рю де л’Юниверсите, но разместить там химическое оборудование было негде. И он в очередной раз горько пожалел о пропавших понапрасну деньгах, заработанных у Ложье: в письме Жерару он вспоминал неудачное вложение как “глупую ошибку” ³².

В октябре дела пошли под откос. Заболел сын Лорана, четырехлетний Герман: слег в постель и не мог ходить. Растаяли скудные сбережения. Лоран писал, что денег у него “в кармане не больше, чем у крысы на кончике хвоста” ³³. Он разругался с ректором Бордоского университета, который отказался продлевать ему отпуск и требовал, чтобы Лоран возвращался и приступал к работе. Лоран же не желал этого делать. “Уж лучше я буду мести парижские улицы, чем вернусь в этот проклятый городишко!” – писал он Жерару ³⁴. Ему перестали платить – и он остался даже без мизерной половины жалованья.

В середине октября Лоран в сокрушенном состоянии духа перебрался вместе с женой и сыном к тестю и теще в Люксембург, где готов был наняться на любую работу, лишь бы за нее платили ³⁵. Но тут из Парижа пришла новость, полоснувшая его как ножом по сердцу. Еще в августе, сделавшись членом-корреспондентом Академии наук, он подумал, что его молитвы услышаны: наконец-то его труды будут зачитывать перед собравшимися академиками, и они сами, без подсказок Дюма или Либиха, смогут судить о написанном. И Лоран представил работу, в которой красноречиво и ясно изложил доводы в пользу того, как важно понимать пространственное устройство молекулы. Химия, писал он, похожа на шахматную игру. В ней имеет значение расположение всех фигур. Однако большинство химиков-аналитиков вели себя иначе и просто сметали все фигуры с доски, смешивали их как попало, а потом рассортировывали по отдельным кучкам. Выходило так, что они сначала разбивали молекулу на составлявшие ее атомы, а затем пересчитывали атомы, чтобы вывести, как выражался Лоран, “неодушевленную формулу”, при этом уничтожив ту самую сущность, которую сами же стремились постичь ³⁶. Он призывал отказаться от такого грубого метода и вместо него выработать подход, позволяющий понять само строение молекулы – например, по аналогии с ее кристаллической формой.

Но доводы Лорана так никто и не услышал. Постоянный секретарь Академии наук Франсуа Араго представил доклад и зачитал оттуда вслух всего несколько фраз, которые его больше всего позабавили. Вся эта работа, всячески намекал он, выглядит очень смешно – взять хотя бы название, в котором Лоран поименовал предметы своего исследования так: фталамовая, энантовая и пимаровая кислоты. Эти названия Лоран придумал сам, и они составляли часть его рационально устроенной и всеохватной системы, но для слушателей прозвучали как полная бессмыслица. Свою работу Лоран начал с эффектного риторического приема, заявив, что химия занимается “изучением того, чего не существует” ³⁷. Далее он пояснял эту мысль: химики могут измерить содержание атомов в молекуле лишь после того, как уничтожат в процессе анализа саму эту молекулу.

Но Араго зачитал только первую эффектную фразу, потом пропустил все разъяснение и перешел к последней фразе, в которой Лоран обращался к читателю с увещеванием: “Сейчас не время вдаваться в подробные объяснения на эту тему. Я лишь желаю показать, что если мы хотим узнать что-то о расположении атомов, необходимо решительно отказаться от того пути, по которому мы шли до сих пор” ³⁸. Араго умел завладеть вниманием публики и мастерски выдерживал комические паузы. Прочитав эту фразу, он ненадолго замолчал, а потом сказал, что процитированные им заявления – это, пожалуй, très tranchant – “чересчур категорично”. Тогда в зале воцарилось “ироничное веселье”, и самые важные и бесценные идеи Лорана утонули в смехе, изобличавшем общее непонимание ³⁹.

Лоран и сам предвидел, что люди будут смеяться над придуманными им затейливыми названиями, но не ожидал, что его так больно ранят их издевки. Его как будто потянуло к краю пропасти, он погрузился в апатию и перестал понимать, как из нее выйти и снова двигаться вперед. Бывали минуты, когда Лорану хотелось “послать все к черту” и навсегда забросить химию. А иногда, наоборот, он клялся вернуться в Париж, найти себе лабораторию и, “стиснув зубы, трудиться, как раб на галерах, пока не удастся довести до всех истину” ⁴⁰. В итоге забросить химию Лоран, конечно же, не смог. “Я всегда возвращаюсь к предмету моей страсти”, – признавался он Жерару. А в конце ноября, больше чем когда-либо преисполненный решимости добиться своего, он уже устремился обратно в Париж.

Ему удалось найти себе уголок в секретной лаборатории, которой заведовал Жером Балар, только что получивший должность в Высшей нормальной школе (как раз о такой должности мечтал сам Лоран в более светлую пору своей жизни). Как maître de conférences, или старший преподаватель, Балар официально не имел права на собственную лабораторию, но он обошел этот запрет, выделив несколько помещений под “хранилище коллекций”. Он приглашал туда своих студентов проводить исследования и даже поставил там кровать, чтобы иметь возможность ночевать прямо в лаборатории ⁴¹. В 1846 году Лоран начал работать там. Он выделил себе совсем небольшое пространство и принес собственные инструменты. В силу “крайней деликатности” он чувствовал стеснение оттого, что ему приходится работать в чужой лаборатории, и ограничивался лишь самыми дешевыми материалами, какие только можно было раздобыть.

Большинство людей, приходивших в лабораторию, не обращали на Лорана никакого внимания. Его опыты имели целью показать, что вещества, обнаруживающие одинаковую кристаллическую форму, обладают одинаковой оптической активностью ⁴². Балар не проявлял ни малейшего интереса ни к кристаллам, ни к оптической активности, и его ученики следовали примеру наставника. За исключением одного. Нанятый Баларом молодой ассистент Луи Пастер был весьма заинтригован “странным, застенчивым с виду человеком”, работавшим в углу. Он отметил его целеустремленный взгляд и необычный облик, чем-то напоминавший поэта ⁴³. Пастер подошел к нему и поинтересовался: что это он делает? Тогда Лоран терпеливо, шаг за шагом, показал ему, как делать кристаллы и потом измерять их углы и определять оптическую активность. До этого Пастер занимался исследованиями, готовясь защищать докторскую диссертацию по химии, но теперь решил изменить тему работы и тоже заняться кристаллами, как и Лоран. Он очень увлекся идеями своего нового товарища по лаборатории и писал другу: “Через несколько лет месье Лоран займет первое место среди химиков” ⁴⁴. Но это были слова наивного юноши, который даже не представлял, сколько врагов наживал себе Лоран.

Он снова навлек на себя немилость Либиха. Вместе с Жераром они решили выпускать собственный журнал и назвали его Comptes rendus des travaux chimiques (“Отчеты о трудах по химии”). Первые выпуски появились в 1846 году, но вокруг их выхода велась постоянная борьба, и несколько раз приходилось менять издателей. Журнал так и не привлек большого количества читателей на сторону их “школы”, зато им обоим стало еще труднее протаскивать свои работы на страницы что Annalen Либиха, что Annales Дюма. Либиха крайне возмутила дерзость Лорана и Жерара – он называл их “двумя своекорыстными петухами, которые, расправив крылья, вытанцовывают на навозной куче” ⁴⁵. Жерара он именовал разбойником с большой дороги, а Лорана – мошенником, щедро осыпая обоих оскорблениями, которые больно ранили Лорана, чуткого к любой несправедливости. Ведь у него, Лорана, не было ничего: ни денег, ни лаборатории, ни репутации, ни поддержки. У Либиха же было все: он, по словам Лорана, был “осыпан почестями и купался в золоте”. Он вообще больше не занимался органической химией – ушел в предпринимательство и просто зарабатывал деньги на производстве и продаже азотных удобрений и пищевых заменителей. Последней его идеей было создание “мясного экстракта” – растворимого порошка, в котором бы сохранялись все питательные вещества, какие содержатся в мясе. Но Либих, позабыв обо всем этом, бросил все силы на втаптывание в грязь начинаний Лорана и Жерара, которые, по-видимому, мешали ему разворачивать собственные идеи. И Лоран прямо спрашивал Либиха в письме: почему тот, имеющий все, чего только желает, унижается до “роли подлого клеветника?” ⁴⁶

Илл. 28. В одном из писем после слов “Через несколько месяцев мне придется окунуться…” Огюст Лоран нарисовал самого себя, бросающегося в Сену.

В ту пору Лоран пытался зарабатывать на жизнь частными уроками: он предлагал курс по кристаллографии и по использованию паяльной горелки в химическом анализе. Бесспорно, он был лучшим во Франции экспертом по этому предмету. Но его тщательно продуманные уроки длительностью час сорок пять минут каждый приносили всего по пять франков. А так как учеников набралось мало, Лоран стоял на верном пути к голодной смерти. От отчаяния он распродавал все, что только мог. “Нужда толкнула меня на преступление”, – писал он Жерару, сознаваясь, что он отдал издателю свои заметки к учебному курсу за 500 франков ⁴⁷. Единственное предложение ему поступило от братьев Руссо, которые продавали студентам химические наборы: им пришло в голову, что в коробку с необходимыми инструментами и реактивами неплохо положить еще и брошюру с инструкциями ⁴⁸. Лорану было так стыдно за эту сделку, что он категорически запретил издателям указывать его авторство. Он печально размышлял о том, что дальше так жить нельзя. “Какая нищета! Что за собачья жизнь! Ни гроша за душой!” И рядом с этими словами он нарисовал самого себя, бросающегося с моста в Сену: вот единственный выход из тупикового положения, какой ему виделся ⁴⁹.

Илл. 29. Карикатуры Огюста Лорана, нарисованные на полях письма: Жан-Батист Дюма (слева) со своей двуликой маской и автопортрет (справа).

Лоран изо всех сил старался сохранить хрупкое перемирие с Дюма, но отношения между ними оставались непростыми. В одном из писем Лоран сделал на полях набросок, изображавший физиономию Дюма с двуликой маской: в одну сторону он хмурился, а в другую улыбался, и никогда не было заранее понятно, чего от него ждать ⁵⁰. Весной 1847 года Дюма, казалось бы, повернулся улыбчивой стороной: бросил спасательный трос утопавшему в нищете Лорану, а именно – предложил читать вместо него некоторые курсы лекций в Сорбонне. При этом он строго-настрого велел ему придерживаться эмпирических результатов и ни в коем случае не излагать собственные странные идеи. Но Лоран не мог себя пересилить. Его лекции все равно давали представление о химии, разительно отличавшееся от представлений Дюма. Среди слушателей был и Пастер – и он писал домой, что “лекции Лорана столь же смелы, как и его работы”, и что он сделался “большой сенсацией среди химиков” ⁵¹. Но как раз “сенсации” Дюма больше всего и надеялся избежать. Он обвинил Лорана в теоретизировании. “Это неправда”, – возражал Лоран: он просто предпочел обойтись вовсе без теорий, в том числе без старых теорий, которых придерживался Дюма ⁵². Дюма уволил Лорана и походя заметил, что, если тому хочется продолжать работу на поприще химии, то, пожалуй, имеет смысл рассмотреть одну вакансию в Алжире. “Меня вышвыривают из Парижа”, – писал он, очевидно, уловив в словах Дюма намек на то, что, если он когда-нибудь снова вздумает заняться преподаванием, то ему придется для этого отправиться в Африку ⁵³. Теперь казалось, что на его карьере окончательно поставлен крест.

США, Филадельфия, 1848

Но нашелся все же человек, разбогатевший после работы в лаборатории Ложье. У Эжена Русселя, который сменил Эдуарда Ложье и Лорана на посту директора лаборатории, этот год прошел очень плодотворно. На рю Бур-Л’Аббе он проработал всего два года, а в 1838-м уехал искать счастья в Америку. Когда он пересекал Атлантический океан, в багаже у него лежала книга рецептов, по которым готовились лучшие духи и ликеры фирмы Laugier Père et Fils, и на них-то он и собирался заработать состояние. И вот теперь, спустя десять лет, Руссель был самым заслуженным парфюмером в Америке: он только что получил единственную золотую медаль в своей категории предпринимателей на национальной выставке в Бостоне. К его павильону в Фанейл-холле стекались толпы: всем хотелось посмотреть на два изваянных из мыла огромных бюста – Джорджа Вашингтона и Бенджамина Франклина. Таким способом Руссель решил отдать дань почтения принявшей его стране, а перед этими бюстами выразил желание стать ее гражданином. Жюри объявило их “самыми удивительными образцами мыловаренной продукции”, какие ему доводилось оценивать ⁵⁴.

Руссель жил в Филадельфии, там он держал магазин по адресу Честнат-стрит, № 75. Приехав в Америку, он разместил в газетах объявление, сообщая, что открыл заведение “для продажи французской и английской парфюмерии” ⁵⁵. Заявлял, что у него имеются фирменные новинки всех крупнейших парфюмерных домов, в том числе Eau de Laugier и выпускавшееся Ложье особое “снежное мыло” – Savon à la Neige. Он продавал Eau Lustrale от Герлена и “мятную воду” от Любена. Из Англии у него было настоящее “макассаровое масло” от Роулендса, “смягчающее растительное мыло” и “трихофорное (или лекарственное) средство для роста и улучшения волос” от Ригга.

На самом деле, все это было небольшим жульничеством. Духи, мыло и масла Руссель производил сам, а поддельные ярлыки и наклейки всех крупных парфюмерных домов заказывал у парижского печатника, некоего месье Пиньятеля. Снабжал его ими Анри Рено, к которому перешла фирма Laugier Père et Fils; он и был главным агентом Русселя в Париже. Когда в 1839 году полиция нагрянула к Рено с обыском, он заявил, что понятия не имеет, каким образом фальшивые ярлыки попали в грузы для Русселя, которые он готовил к отправке ⁵⁶. Тем не менее, трибунал счел его виновным, и ему и Пиньятелю пришлось уплатить по 250 франков в возмещение понесенного ущерба фирмам Piver, Chardin et Houbigant и Labouché et Lubin. Эта история легла позорным пятном на репутацию столь уважаемого парфюмерного дома, и вскоре Рено отошел от дел, передав фирму Laugier Père et Fils Жозефу Сишелю-Жавалю, который попытался восстановить ее былое доброе имя ⁵⁷.

Руссель же быстро оправился от удара. В Соединенных Штатах власти практически никак не наказывали торговцев за жульничество такого рода, и поддельные ярлыки были далеко не худшим из того, что там могли подсунуть покупателям. В скором времени Руссель расширил свое предприятие и перенес его в более просторное здание по адресу Честнат-стрит, № 114. Его репутация как производителя высококачественных товаров росла одновременно с ростом рынка “иностранной парфюмерии и предметов роскоши”, как именовалась в рекламных объявлениях предлагаемая им продукция. На выставках, в которых Руссель принимал участие, он был единственным парфюмером французского происхождения, и жюри отмечало, что его продукция “намного превосходит качеством товары других производителей и на этой, и на предыдущих выставках” ⁵⁸.

Илл. 30. Эжен Руссель оставил фирму Laugier Père et Fils и основал в Филадельфии свой парфюмерный магазин, где первым придумал разливать по бутылкам газированные прохладительные напитки.

Но все его успехи в области парфюмерии затмило историческое событие, которое произошло в другом его заведении (на Прун-стрит): это было изобретение бутилированной содовой воды ⁵⁹. Сама идея была подсказана, скорее всего, той самой книгой рецептов, которую Руссель привез с собой в США из Франции: наряду с духами, там описывалось и приготовление ряда ароматизированных напитков. Например, фигурировали среди рецептов “Слезы малабарских вдов” – композиция, приправленная гвоздикой, мускатным орехом и корицей и подкрашенная в коричневый цвет карамелью. Или “Вздохи любви” – для вкуса в нее добавлялась розовая вода, а для придания розового оттенка – молотая кошениль[34] ⁶⁰. Изначально сиропы, готовившиеся по этим рецептам, предназначались для крепких ликеров, но приезд Русселя в Филадельфию совпал по времени с началом активной кампании за трезвость, и он понял, что лучше попытать удачу с добавлением этих сиропов в газированную воду. С недавних пор она сделалась популярным напитком во Франции. Природная газированная вода, бившая из минеральных источников, издавна считалась целебным средством. В 1837 году вышло исправленное издание национальной “Фармакопеи”, и там приводился рецепт газирования воды: пять частей углекислого газа нужно было растворить в одной части воды, а еще рекомендовалось добавить в эту смесь лимонный сироп, чтобы получился “лимонад” ⁶¹. В США тоже были наслышаны о подобных напитках, а изредка их даже продавали в уличных киосках, приготовляя там же. Но Руссель стал первым, кто додумался разливать их по бутылкам и у кого это хорошо получилось: важно было быстро загнать в горлышко плотную пробку, запечатав внутри шипучую жидкость, так чтобы потом, когда пробку вытаскивали, раздавался характерный хлопок. Вскоре после открытия нового магазина Руссель принес в местную газету несколько образцов своей продукции. Газетчики одобрительно отозвались о его “искусственных минеральных водах, изготовленных по французскому замыслу” ⁶².

Его второй магазин на Прун-стрит сделался эпицентром новой мании – “минераловодной лихорадки”, как выражались газетные репортеры ⁶³. Летом, когда воздух раскалялся и градусник показывал в тени 95° по Фаренгейту, Руссель рассылал по редакциям крупнейших газет бутылки со своей ароматизированной содовой водой – и брикеты льда в придачу. “Истинные благодетели, – так отзывались о Русселе и его продуктах в газете Evening Argus. – Они щедрой рукой раздают милости, и жаждущая, разгоряченная, задыхающаяся от жары человеческая натура радуется”. Этот восхитительный напиток, уверяли журналисты, “не только приятен на вкус и приносит освежение, но и полезен для здоровья”. Руссель ссылался на рекомендации врачей, нахваливая “мягко тонизирующий и оздоровительный эффект”, который его вода оказывала на “работу желудка и кишечника” ⁶⁴. Начав со ста бутылок в день, он вскоре производил уже более тысячи, и в течение всего рабочего дня три разливочные машины работали безостановочно ⁶⁵. “Хлоп! Хлоп!” – ликовали заголовки филадельфийских газет, прославляя изобретение этого нового “великолепного напитка” иммигрантом-парфюмером. В 1855 году, когда движение за трезвость добилось утверждения закона, запрещавшего торговлю спиртным, Руссель не остался в стороне и предложил жаждущим филадельфийцам свою фирменную новинку – имбирную газировку. Она стала главным напитком того лета, “вкусным и полезным”, и притом удачно заменила “более крепкие напитки, оказавшиеся под запретом ввиду недавно принятого закона” ⁶⁶. Газеты уверяли, что напитки Русселя “продлевают жизнь и умножают ее радости”. Иными словами, это были эликсиры жизни нового века ⁶⁷.