Париж, 1837

Декабрь для Лорана оказался холодным и суровым. Его состояние – те самые 10 тысяч франков, которых, как он предполагал, ему могло хватить на всю жизнь, – растворились в воздухе. В надежде стать новым Дюпоном или Шапталем он инвестировал всю сумму в фабрику по изготовлению медного купороса, или сульфата меди – порошка, используемого как удобрение и фунгицид. Но попутный ветер в море частного предпринимательства оказался очень переменчивым. Уже через несколько месяцев фабрика разорилась, и деньги пропали безвозвратно ¹. После этого Лоран жил словно в тумане, но продолжал дописывать диссертацию и назначил защиту на 20 декабря. В душе он надеялся, что, быть может, качество его работы будет оценено так высоко, что ему предложат какую-нибудь должность. Но за последние недели вероятность подобного исхода существенно снизилась, так как Дюма тоже не терял времени даром и готовил против Лорана новую наступательную операцию.

Много лет отношения между Дюма и Либихом оставались настороженными, так как они видели друг в друге соперников. Но теперь они сплотились, чтобы сообща отстоять свой взгляд на органическую химию и дать мощный отпор всем инакомыслящим, и в первую очередь Лорану. В 1837 году они написали совместный манифест под названием “Замечание о текущем состоянии органической химии”, фактически призывавший новое поколение к оружию. Они признавали, что в прошлом между ними имелись разногласия, но теперь они осознали необходимость сплоченной деятельности, ведь перед ними стоит колоссальная по масштабам задача: естественная классификация органической материи. А самые глубоко запрятанные секреты, “тайны вегетации, тайны одушевленной жизни” – все это возможно объяснить, вооружившись теми же принципами, что Лавуазье уже сформулировал для неорганического мира. Обещая не разбрасываться легковесными заявлениями, ученые провозглашали, что “этот большой и красивый вопрос сегодня уже решен; остается лишь представить в развернутом виде все последствия, каковые влечет за собой его решение” ².

Дюма с Либихом подошли к разработке плана атаки системно. Первым делом нужно было проанализировать все известные органические вещества и установить их химические формулы. Ученые желали получить все анализы, произведенными другими химиками, чтобы проверить их. Далее предстояло провести реакции каждого вещества со всем, чем только можно, как это делали Либих и Вёлер с эфирным маслом горького миндаля. Затем нужно было записать реакции, чтобы выяснить, можно ли выделить устойчивый радикал, – как это делали Либих и Вёлер с бензоилом. Как только все радикалы будут установлены, закономерности органической химии будут выведены столь же четко и недвусмысленно, как и закономерности неорганической химии.

Готовясь приступить к выполнению этого масштабного замысла, Либих и Дюма предлагали мобилизовать целую армию химиков: сообщество, “еще невиданное в истории науки”, которое объединило бы всех европейских исследователей и бросило бы их на решение общей задачи. Предполагалось, что руководить проектом будут двое: Либих в Гисене и Дюма в Париже. Оба откроют двери своих лабораторий для всех молодых химиков, кто пожелает присоединиться к их работе, и будут наставлять их, одновременно выполняя собственную работу “в окружении молодых подражателей, подающих надежды будущих ученых” ³. Эдуарда Ложье и Огюста Лорана, разумеется, не пригласили. Более того, сама программа явным образом опровергала общие соображения Лорана. Никто не собирался представлять, как выглядят атомы или как они объединяются в призматические скопления. Никто не собирался делать кристаллы из продуктов реакций или гадать, какое внутреннее строение имеют молекулы. Никто и не думал интересоваться более высокими уровнями организации. Все внимание было приковано исключительно к химическим формулам веществ.

Дюма зачитал свой манифест в зале Академии наук 23 октября, когда Лоран еще дописывал диссертацию и на ее последних страницах отметил, что “возмущен” несправедливым обращением с ним ⁴. Устная защита, состоявшаяся через несколько недель, проходила в весьма неуютной атмосфере. Дюма не входил в комитет, и в его присутствии не было никакой необходимости, но он все же явился и принялся забрасывать Лорана неудобными вопросами. Защита длилась больше двух часов: череда агрессивных нападок Дюма и эмоциональных ответов Лорана переросла в завладевший вниманием публики “рыцарский поединок” между ними ⁵. В конце концов оказалось, что “зарубить” работу Лорана невозможно, так как он выказал себя одним из лучших химиков-экспериментаторов своего поколения. Но жюри все равно нашло способ дистанцироваться от его теоретических идей. Здесь помогла традиция баллотирования шарами. Белый шар означал “очень хорошо”, красный шар – “удовлетворительно”, а черный – “плохо”. Диссертация Лорана состояла из двух частей. Первая, называвшаяся “Различные исследования об органической химии и о плотности смешанных глин”, представляла собой прямое изложение результатов проведенных опытов. При баллотировании Лоран получил за нее три белых шара. Во второй же части работы, под названием “Общие соображения о физических свойствах атомов и об их форме”, Лоран дал полную волю фантазии и излагал собственную теорию. Она представляла собой весьма оригинальное построение, в котором было сведено воедино небывалое множество самых разных наблюдений. За нее Лоран получил три красных шара – этого едва хватило, чтобы защита считалась состоявшейся ⁶.

Защита стала серьезным ударом для Лорана, и позже он признавался, что “болезненные споры” с Дюма “оглушили” его ⁷. Конечно, он с самого начала понимал, что идет против системы, однако ожидал, что, представляя свою работу, будет обладать независимостью, которую принесли ему годы работы на фирму Laugier Père et Fils. Но получилось иначе: ко времени защиты диссертации у него осталось так мало денег, что их не хватило даже на оплату услуг типографии (в ту пору обычай требовал представлять работу в напечатанном виде). Пришлось выкручиваться: Лоран разбил свою работу на несколько статей и опубликовал в Annales de chimie под нейтральным названием “Различные исследования в органической химии” ⁸. Но чтобы журнал принял эти материалы в печать, пришлось изъять оттуда все спорные части: размышления о физической природе атомов, об объемных фигурах, которые они образуют, об их сходстве с кристаллами, – словом, все то, что было близко его сердцу.

Лоран был готов признать свое поражение. Он устроился работать на фабрику керамических изделий в Эйхе, в Люксембурге, – а ведь как раз такую работу он люто возненавидел, оказавшись под началом Броньяра. Эйх был маленьким городком, и населявшие его солидные буржуа нисколько не напоминали прежний круг общения Лорана – богему и социалистов, так что ему трудно было вписаться в тамошнюю среду. Вскоре после переезда у Лорана был день рождения, но никакой радости по этому поводу он не испытал и лишь заметил: “Мне исполнилось тридцать лет. Я прожил жизнь зря” ⁹.

Париж, рю Кювье, 1838

К 1838 году Дюма обзавелся лабораториями по всему Парижу: одна (первая по счету, созданная им самим) была в Центральной школе ремесел и мануфактур, другая – при медицинском факультете, еще одна – на холме, в Политехнической школе. И в каждой из них у него что-то происходило, он руководил деятельностью непрерывно расширявшегося круга молодых химиков ¹⁰. И все равно Дюма был недоволен. Он жаловался, что тратит слишком много времени на постоянные перемещения между лабораториями, ходит по опасным кварталам Парижа, да еще всякий раз, когда нужно проверить, как идет эксперимент, платит пошлину за пересечение Сены ¹¹. Сами лаборатории тоже были далеки от идеала: в той, что работала при Политехнической школе, гуляли сквозняки, и с отоплением дела обстояли так плохо, что зимой, бывало, температура воздуха в помещении опускалась до –17 °С! Даже если бы Дюма и захотел что-то делать в таких невыносимых условиях, ни один опыт у него не получился бы ¹². В 1836 году Жюль Пелуз, работавший рядом с Дюма в Политехнической школе, провел лето у Либиха и, вернувшись, сообщил, что у того появилась новая лаборатория – просто загляденье. Пелуз был от нее в полном восторге и еще несколько месяцев, не в силах забыть увиденное, продолжал вздыхать: “Ах, Гисен, Гисен!” ¹³

Эта новая лаборатория досталась Либиху отнюдь не легко. Руководство Гисенского университета с большим удовольствием оставило бы его в заброшенной казарме, где он уже давно оборудовал лабораторию на собственные средства – и потом много лет жаловался на слабую вентиляцию и плохое отопление. Наконец, все это так измучило Либиха, что он просто слег в постель от смертельной усталости, помышлял о самоубийстве и не мог работать. Вёлер предположил, что его поразила Hysteria chemicorum – “профессиональный нервный срыв химиков”, вызванный умственным переутомлением и воздействием сильных запахов ¹⁴. Либих несколько месяцев восстанавливал подорванное здоровье на курорте и оттуда написал ректору университета письмо, в котором сообщал, что заберет свое оборудование и уволится, если ему придется снова работать в прежних условиях. Тогда руководство университета смилостивилось, и в 1835 году начались серьезные изменения к лучшему ¹⁵. Либих смог принимать в лаборатории по двадцать студентов за раз, так что возникла сплоченная группа с ясной иерархией и четко отлаженным разделением труда. “Мы получаем самые смелые результаты, работая на манер фабрики”, – так описывал процесс сам Либих ¹⁶. Дюма почувствовал себя обойденным. Ведь они с Либихом клялись вместе создавать армию молодых химиков, но оказалось, что все солдаты находятся в подчинении у Либиха. “Как же вам повезло, – писал Дюма Либиху, – иметь в своем распоряжении целый батальон рвущихся в бой химиков. Я очень надеюсь, что когда-нибудь смогу угнаться за вами, но пока до этого мне еще далеко” ¹⁷.

Дюма мечтал о собственной лаборатории, которая походила бы на гисенскую, и весьма кстати у него имелся богатый тесть, который мог бы профинансировать ее. После свадьбы он вместе с женой Эрминией жил в принадлежавшей семье Броньяров роскошной квартире при Музее естествознания, но весной 1838 года Александр Броньяр начал строить для молодых новый дом на другой стороне улицы, и заодно на нижнем этаже этого дома расположилась лучшая в Париже химическая лаборатория ¹⁸. Дюма перенес в нее оборудование из своей лаборатории в Политехнической школе и уже осенью начал приглашать молодых химиков в эту новую, частную лабораторию. В ноябре городские власти переименовали улицу, на которой находился его дом, в честь недавно скончавшегося Жоржа Кювье, и довольно быстро название “рю Кювье” сделалось синонимом самой востребованной и популярной в Париже химической лаборатории.

Вскоре под руководством Дюма трудилось уже около тридцати учеников, причем они съехались не только со всей Франции, но со всей Европы. Вместе они занимались поиском и отбором самых примечательных растений, какие только существуют в природе, а потом с помощью опытов вытягивали из них химические формулы составлявших их веществ. Сам Дюма продолжал экспериментировать с лавандой и лимоном, а еще впервые приступил к анализу цветов таволги, которые часто использовали как приправу для изготовления медового напитка и наделяли целебными свойствами. Он дирижировал целым оркестром молодых химиков, колдовавших с запахами и взметавших клубы дыма. В одном углу его ученик Эжен Пелиго изучал корицу. В другом З. Делаланд занимался анализом кумарина – похожего ароматом на ваниль вещества, извлеченного из бобов тонка, или диптерикса душистого. Тем временем Фрэнсис Скрайб работал с чертополохом святого Бенедикта, или кникусом благословенным, который добавляли в настойки для лечения простуд ¹⁹. Еще один студент, Малагути, исследовал безоары – камнеподобные образования из органических волокон, которым в древности приписывали волшебную способность исцелять при отравлениях ²⁰. К Дюма приезжали химики из Дании и Польши – изучать корень валерианы, перечную мяту, ивовую кору или японское восковое дерево, использовавшееся для изготовления свечей ²¹. Даже Жюль Пелуз, который недавно получил место пробирного мастера монетного двора, заходил в лабораторию Дюма, чтобы вместе с ним позаниматься анализом черной горчицы.

Особенно кипучей была деятельность Огюста Каура и Шарля Жерара, которые вместе работали над обзором эфирных масел. Каур сменил Лорана в Центральной школе, ходил в явных любимчиках у Дюма и был его вероятным преемником. Жерар же был эльзасцем из Страсбурга, не желавшим продолжать семейное дело и сбежавшим из родного города в Гисен, чтобы изучать химию. Прожив там полтора года, он по совету Либиха отправился в Париж, и для него нашлось местечко в лаборатории Дюма ²². Вместе с Кауром он занимался анализом эфирных масел ромашки, фенхеля, бадьяна, валерианы, кумина, девясила (одного из ингредиентов абсента) и других растений ²³.

Дюма надеялся, что как только все вещества будут проанализированы и каждому из них присвоят точные химические формулы, связи между ними прояснятся, и вот тогда-то обнаружатся скрытые законы органической химии. Но ничего подобного не происходило. Напротив, все становилось еще более мутным и запутанным. Понятно было одно: гипотеза о том, что у молекул имеются положительно и отрицательно заряженные стороны и что они притягиваются друг к другу электрическими силами, оказалась ошибочной. Поэтому Дюма переменил курс: отбросил идею о том, что радикал выступает одним компонентом из двойственной пары, и стал рассматривать его как объединяющую основу, назвав его “типом”. Эти “типы” очень напоминали описанные Лораном “основные ядра”, но Дюма притворялся, будто не замечает никакого сходства, и уверенно заявлял, будто выдвигает совершенно новую “теорию типов” ²⁴.

Либиху в Гисене тоже не везло, и его еще больше обескураживали беспорядочные результаты, добытые для него целым батальоном учеников. “Эти проклятые эксперименты опрокидывают самые красивые и стройные теории; быть химиком уже не так интересно”, – сетовал он ²⁵. И он действительно забросил эту область: последняя его работа по органической химии вышла в 1839 году ²⁶. После чего обратился к “совершенно иной стороне науки” – к практическому применению химии для усовершенствования сельского хозяйства ²⁷. Заметив, какую важную роль в росте растений играет азот, Либих придумал, как можно искусственно удобрять почву для увеличения урожая, и теперь благодаря своему открытию быстро разбогател и еще больше прославился.

Либиху пришлась не по душе “теория типов” Дюма, и он решил сообщить об этом всему миру с типичным для него жестоким юмором. В 1840 году Вёлер прислал ему сатирическую миниатюру, высмеивавшую Дюма, рассчитывая, что она будет иметь хождение лишь в тесном кругу друзей. Но Либих напечатал ее в своем журнале Annalen, который на тот момент был главным периодическим изданием, выпускавшим новости мира химии. Он поместил этот материал за подписью S. C. H. Windler (по-немецки Schwindler означало “мошенник, обманщик”), но было совершенно ясно, что мишенью насмешек является Дюма: название намекало на его теорию типов, и начинался текст с энергичного обращения: “Месье!”, с которого, как всем было известно, Дюма всегда начинал свои лекции ²⁸. Далее рассказывалось о том, как он взял кусок ткани и стал замещать все ее атомы, один за другим, хлором, пока в ней не осталось ничего, кроме атомов хлора, но при этом, согласно теории Дюма, она все равно сохранила свой первоначальный тип. Безупречно отбеленная ткань была теперь выставлена на продажу в Лондоне, и все ее “желали купить, забыв обо всех прочих материях, и мечтали сшить из нее ночные колпаки, нижнее белье и тому подобное” ²⁹. Дюма все это нисколько не позабавило. Но он пока оставил провокацию Либиха без внимания. У него и так хватало забот. Хотя он и нанес Лорану очень болезненный удар, тот отказывался лежать смирно и уже поднимал голову.

Бордо, 1839

После переезда Лорана в Люксембург ему по-прежнему не везло в финансовых делах: керамический завод разорился, и Лоран остался даже без той работы, которую он принял с неохотой. Зато ему наконец повезло в любви. Теперь он был женат на Анне-Франсуазе Шробильген, которую все звали Франсиной. Шробильгены были одним из немногих в Эйхе семейств, которые подпали под обаяние странноватого парижанина, хотя их знакомство едва не обернулось полной катастрофой. В гости к ним Лорана привел директор керамической фабрики Норберт Метц. После ужина все уговаривали одну из дочерей-близняшек хозяина, Франсину, спеть для гостей, но она долго отказывалась. Тогда Лоран решил подбодрить ее и сказал, что если она исполнит песню, то он потом тоже споет. И когда пришла его очередь, спел сатирическую песенку “J’ai du bon tabac” (“У меня есть хороший табачок”), которая расхваливала содержимое его табакерки, но завершалась словами “но он не для твоего безобразного носа” ³⁰. Никто из присутствующих не оценил шутку, у всех сделались каменные лица, и Лоран поспешил откланяться. Он был убежден, что сюда его больше никогда не позовут. Однако Шробильгены жили за главными воротами городских стен, а ворота эти, как обнаружил в тот же вечер Лоран, запирались в десять часов. Он понял, что до утра домой уже не попадет, и потому вернулся в дом, из которого только что ушел. Ему ничего другого не оставалось, кроме как пить всю ночь напролет. Отец семейства, Матьё, работал секретарем в городском суде, но, как оказалось, у него был целый ряд увлечений: он сочинял стихи, играл на скрипке и писал бунтарские статьи в журналы, подписываясь как “шро”. Так Шробильгены сделались лучшими друзьями Лорана во всем городе. А в июле 1838 года они с Франсиной поженились.

Вскоре молодожены уехали в Бордо, где Лоран получил место преподавателя химии. На этот отчаянный шаг его толкнуло безденежье, но ему было мучительно больно уезжать от Парижа еще дальше: поездка туда на карете занимала целых пять дней ³¹. Во Франции в те времена назначение в захолустье воспринималось как смертный приговор профессиональной карьере. И дело не только в том, что ученый оказывался отрезан от кипучей жизни центра, где происходило все самое важное, но и сама тогдашняя университетская система Франции была устроена так, что настоящие исследования получали поддержку только в Париже. В соответствии с официальными инструкциями, лаборатории провинциальных университетов предназначались строго для учебных задач. Не то чтобы профессорам категорически запрещалось заниматься там собственными исследованиями, но смотрели на такие занятия весьма неодобрительно ³². К тому же, когда Лоран приехал в Бордо, там вообще не было лаборатории. В местном университете только-только появился факультет наук, и Лоран как раз возглавил новорожденную кафедру химии. Она помещалась вместе с кафедрами остальных наук во временно отведенной для них пристройке при городской ратуше, и Лоран сам взялся создавать лабораторию, приобретая оборудование на собственные скудные средства. Эта тесная, грязная каморка не шла ни в какое сравнение с новехонькой лабораторией Дюма, где кипела дружная работа целой команды опытных химиков, полных рвения студентов и многочисленных услужливых ассистентов. У Лорана же не было ни одного помощника, и положение казалось ему совершенно безвыходным. “Как же я справлюсь, если я совсем один?” – жалобно вопрошал он. Не получая даже самой элементарной помощи, он каждое утро терял целый час только на подметание и мытье стеклянной посуды. “Вот канальство! Собачья работа! Проклятое захолустье! Что ж такое! Мне совсем никто не помогает!” ³³

Все реагенты Лорану приходилось приобретать самому, и решение о каждой покупке тщательно взвешивалось, так как, по его признанию, она влекла за собой существенное урезание расходов на продукты для ужина ³⁴. Так Лоран вернулся к одному из самых дешевых веществ, с которым уже работал раньше, – к каменноугольной смоле. Как раз незадолго до приезда Лорана в Бордо там перешли на газовое топливо для уличных фонарей, а значит, в цистернах при муниципальных газовых заводах скапливались отходы производства, и можно было брать их оттуда в неограниченных количествах. Лоран хорошо помнил об интригующих параллелях между горьким миндалем и нафталином – продуктом каменноугольной смолы, имевшим такой невыносимый запах, что с ним было совершенно немыслимо работать на задах парфюмерного магазина. Но теперь-то в его распоряжении была отдельная лаборатория, никто ему не мешал, и вот, вернувшись к заброшенному направлению поисков, Лоран с головой окунулся в исследования.

В фокус его внимания попало вещество, которое Лоран назвал “духом каменноугольной смолы”. Такое название, в котором слышатся отголоски алхимии, он выбрал намеренно, чтобы подчеркнуть напрашивающиеся аналогии. Подобно тому, как при возгонке вина получался spiritus vini – винный спирт или же буквально “дух вина”, – при перегонке каменноугольной смолы получался какой-то присущий ей одной дух. Выбор такого названия нельзя назвать совсем уж оригинальным ходом. Когда Лоран работал вместе с Дюма в Центральной школе, они занимались дистилляцией древесины (это была так называемая “деструктивная дистилляция”, или сухая перегонка, совершаемая при очень высокой температуре внутри сухого сосуда), и в итоге получили вещество, которое называется “древесным спиртом” (“духом древесины”). Дюма проанализировал тогда это вещество и установил, что это гидрат соединения, которое назвал метиленом (méthylène), искусственно образовав это слово от двух греческих: μέθυ – “вино”, или “хмельной напиток”, и ὕλη – “дерево”, “древесина”. При этом Дюма, в свою очередь, следовал примеру Лавуазье, который определил винный спирт[31] как гидрат сахара – и назвал его алкоголем. Таким образом, Дюма назвал “древесный спирт” метиловым алкоголем, или сокращенно метанолом. Мысля в этом же ключе, Лоран задался вопросом: гидратом чего может быть спирт каменноугольной смолы? Какой же ответ он получил? Это фен (phène) – то самое вещество, которое он когда-то произвел из эссенции горького миндаля и которое Мичерлих называл бензином (бензолом), а Фарадей – бикарбонатом водорода. Чтобы эта аналогия с алкоголем и метанолом была продолжена, дух смолы сделался “фенолом” ³⁵.

Дух смолы был тайной, к которой теперь подступался Лоран. Что же это такое? Он заметил, что по вкусу и запаху он напоминает креозот – еще один побочный продукт переработки каменного угля, который железнодорожники иногда использовали как пропитку для лучшей сохранности деревянных шпал, а фармацевты прописывали для лечения кожных заболеваний, обработки ран и облегчения зубной боли. Желая сравнить два вещества, Лоран нашел среди друзей тех, у кого болели зубы, попросил их “полечиться” фенолом и потом записал, что, по-видимому, спирт смолы оказывает тот же болеутоляющий и очищающий эффект, что и креозот, “сильно воздействуя на кожу губ и на десны” ³⁶. Размышлял Лоран и над другим вопросом: не то ли это самое вещество, которое в 1834 году в каменноугольной смоле уже находил гамбургский химик Фридлиб Рунге и которое назвал “карболовой кислотой”? Лоран подозревал, что “дух каменноугольной смолы” – это чистая форма, тогда как и креозот, и карболовая кислота содержат примеси. Но и этот вопрос оставался пока без ответа ³⁷.

У Лорана все это вписывалось в его более общую теоретическую систему, за которую он продолжал держаться, несмотря на то, что она повсюду встречала весьма неласковый прием. Он по-прежнему был убежден, что ключ к объяснению органических молекул лежит в их внутреннем устройстве, сходном с кристаллической структурой, и считал, что это применимо и к живым растениям, и к каменному углю. Нафталин и эфирное масло горького миндаля образовывали два параллельных ряда, они шли бок о бок и разделялись только двумя дополнительными атомами кислорода в основном ядре молекулы горького миндаля. Можно ли перескочить из ряда в ряд, превратить один в другой? Лоран понимал, что для этого потребовалось бы убрать два атома водорода из молекулы горького миндаля, или “раскислить органическую кислоту”, а этого еще никто никогда не делал ³⁸. Но он проявил настойчивость – и в итоге создал из горького миндаля новое вещество, которое назвал стильбеном. Изучив его кристаллы, Лоран обнаружил, что они образуют ромбические призмы, напоминающие нафталин, – и это, по его мнению, служило доказательством того, что ему удалось изменить строение основного ядра. “[Эти манипуляции] подтверждают правило, которое установил один я”, – заявлял Лоран ³⁹. Ему удалось преодолеть разрыв между каменным углем и живой материей, преобразовав одно в другое. Правда, начинал он с вещества очень дорогого (эфирного масла горького миндаля), а в конце концов скатился к дешевому каменному углю, так что любой алхимик сказал бы ему, что до совершенства ему еще очень и очень далеко.

Лоран начал работать с индиго, которое окрестили “синим золотом” из-за его невероятной дороговизны ⁴⁰. С недавних пор спрос на него резко подскочил, так как он сделался излюбленным красителем для входившей в большую моду новой ткани, производившейся на юге Франции, – “саржи из Нима”, serge de Nîmes, которую потом стали для краткости называть просто “деним”. Этот краситель изначально стоил дорого – его единственным источником были крошечные листья цветущего кустарника, который рос только в тропических краях. Лоран раздобыл немного индиго и начал совершать с ним те же операции, которые уже проделывал с горьким миндалем. При этом он воспринимал индиго как ядро углеводорода, основной радикал собственного ряда. Потом Лоран объявил, что создал несколько новых молекул, и одну из них назвал изатином; ее можно было найти и в вайде – еще одном растении, из которого добывали синий краситель.

Успехи Лорана привлекли внимание Дюма, который раньше тоже работал с индиго, но далеко не продвинулся. Не желая уступать Лорану ни пяди территории, он сам вернулся к этой теме и написал длинный обстоятельный обзор для журнала Annales de chimie ⁴¹. По сути, он в точности скопировал подход Лорана: назвал индиго “типом” или “одним из этих гипотетических радикалов”, к которому крепится целый ряд различных производных веществ ⁴². Но при этом ни словом не сослался на Лорана и продолжал дискредитировать его общую теорию, трактовавшую физическое строение молекул. Лоран пришел в ярость. Дюма назвал свой очерк “Четвертый мемуар о типах”, и Лоран, ухватившись за этот заголовок, настрочил целый цикл колких статей и напечатал их в журнале-конкуренте; завершались они очерком под названием “Тридцать первый мемуар о типах или производных радикалах (которые не были изобретены г-ном Дюма)” ⁴³.

Еще никогда Лоран не оказывался в такой изоляции. Но он все равно лихорадочно трудился, выпускал одну работу за другой и в 1841 году наконец одержал одну знаменательную победу. Начав практически с нуля, с какого-то “духа каменноугольной смолы”, он получил горечь индиго (или пикриновую кислоту[32], как переименовал ее Дюма) – ярко-желтый порошок, произведенный из сырья индиго ⁴⁴. Он пересек границу между каменным углем и живым растением, перескочил из одного ряда в другой, и на сей раз – в том направлении, которое одобрили бы и алхимики: от низменного вещества к синему золоту (или, по крайней мере, к одной из его производных).

Гисен, 1843

В остальной Европе не совсем понимали, как относиться к Лорану. Отрицать важность результатов проведенных им опытов было невозможно. Берцелиус, к тому времени ставшим кем-то вроде старейшины в своей научной области, каждый год писал отчет, в котором подытоживал текущее состояние химии. В 1842 году он очень высоко оценил работу Лорана об индиго и назвал ее самым важным вкладом в органическую химию за многие годы ⁴⁵. Но он не мог заставить себя уследить за теоретическими размышлениями Лорана и называл их “сумбурным нагромождением странностей” ⁴⁶. Либих тоже был впечатлен результатами опытов Лорана. Он перевел двадцать шесть работ Лорана на немецкий язык для публикации в собственном журнале, Annalen der Chimie und Pharmacie, – рекордное количество для отдельно взятого французского химика, за исключением Дюма (у того насчитывалось двадцать девять публикаций) ⁴⁷. Но он тоже не желал даже вникать в более смелые утверждения Лорана. “Да он же сумасшедший”, – по секрету сообщил Либиху молодой химик Шарль Жерар в 1842 году ⁴⁸. И Либих не стал на это возражать, а посоветовал Жерару всеми средствами избегать построения теорий: иначе “вы погубите свое будущее и будете всех раздражать, как Лоран” ⁴⁹.

Лорану было, конечно, очень больно видеть, что от выстроенной им и столь дорогой его сердцу новой химической системы отмахиваются, как от пустого чудачества. Он жаловался, что Либих смотрит на него свысока и обращается с ним, “как с малым ребенком” ⁵⁰. Особенно он огорчился, когда Либих разругал его работу о духе каменного угля, написав целую брошюру, в которой обвинил Лорана в том, что тот украл идеи у Фридлиба Рунге и не сослался на него. Досадны были даже не сами обвинения – их как раз было легко опровергнуть, потому что Лоран двадцать раз упоминал имя Рунге, – крайне обидно было то, что Либих даже не удосужился внимательно прочитать ту работу Лорана, которую разносил в пух и прах.

Тогда Лоран вознамерился повстречаться с Либихом лично, как только завершится учебный год. К тому времени они с Франсиной как раз должны были оказаться в Люксембурге, а оттуда до Гисена было всего-то 240 километров – уже совсем чепуха после долгого путешествия через всю Францию из Бордо. Они каждое лето ездили в Эйх навещать родственников Франсины, и там же в 1841 году родился их сын Герман ⁵¹. Теперь малыш уже немного подрос, научился ходить, и Лоран, оставив его на попечение жены и тестя с тещей, отправился выяснять отношения с Либихом.

Личная встреча принесла разрядку. Либих привык расточать оскорбления так широко и щедро, что насилу вспомнил, о чем вообще речь. Он признал свою неправоту и пошутил, что отныне всякий раз, написав подобную статью, он сначала будет запирать ее в ящике стола на полгода, чтобы дать голове немного остыть ⁵². А потом предложил Лорану остаться и выступить с публичной лекцией о своей работе. Хотя сам Либих и забросил органическую химию, некоторые из его учеников продолжали ею заниматься, и поскольку они были знакомы с некоторыми из недавних публикаций Лорана, им было бы очень интересно его послушать ⁵³.

Илл. 26. Лаборатория Юстуса Либиха в Гисене в 1842 году. Август Хофман – крайний левый, в руке он держит кали-аппарат.

В Гисене Лоран получил возможность хотя бы ненадолго приобщиться к духу товарищества и производительной деятельности, которого ему так недоставало, когда он работал в одиночестве. Лаборатория Либиха была полна людей: его лекции по химии и фармацевтике посещало шестьдесят восемь студентов, а под его руководством работало целое полчище ассистентов ⁵⁴. Недавно отремонтированное помещение было просторным, словно дворцовые хоромы, и оснащено кое-чем таким, чего Лоран еще никогда не видел: вентиляционными колпаками, которые вытягивали дым и испарения, выделявшиеся в ходе экспериментов. Лорану совсем не хотелось уезжать, и он начал работать вместе с одним из самых молодых здешних химиков – Августом Хофманом. Их объединял романтический склад характера и пристрастие к богемному стилю, они даже носили похожие щегольские бородки. Отец Августа, архитектор по профессии, руководил расширением лаборатории Либиха в 1830-е годы. И однажды он признался Либиху, что очень обеспокоен будущим своего сына. По его словам, юноша увлекался только литературой и искусством и собирался изучать в университете – подумать только! – филологию. “Отдайте его мне, – будто бы отозвался Либих, – и посмотрим, удастся ли мне повлиять на него” ⁵⁵. Так Либих наставил Хофмана на путь химии, и в 1841 году тот защитил докторскую диссертацию. А в 1843 году, после смерти отца, перебрался жить к Либиху и стал его личным ассистентом.

Как и Лоран, Хофман начинал исследования с каменноугольной смолы: такое задание дал ему Либих после того, как владелец находившегося неподалеку смолокуренного завода прислал ему образец для анализа ⁵⁶. Одним из продуктов, которые он получил, обработав смолу известью, было светло-желтое вещество, вонявшее тухлой рыбой. Первым его выделил Рунге и назвал кианолом, но Хофман, установив его химическую формулу, заподозрил, что оно идентично двум другим ранее опознанным веществам: кристаллину, полученному при сухой перегонке индиго, и анилину, который получался при обработке индиго гидроксидом калия ⁵⁷. Если все это действительно было одним и тем же, то напрашивался еще один чрезвычайно соблазнительный вывод о существовании связи между каменноугольной смолой и живыми растениями. Хофман переключился на работу с индиго и с большим интересом прочитал посвященные ему последние работы Лорана.

Заподозрив, что всем этим управляет “дух смолы”, Лоран с Хофманом задались целью сделать собственный анилин и начали с Лоранова “фена” (или бензола). Совместными усилиями они взбили смесь, затем поместили ее в запечатанную трубку и оставили нагреваться в течение трех недель, а сами терпеливо дожидались, когда же совершится превращение ⁵⁸. Лоран, расценивавший эту операцию как проверку всей его теоретической системы, записал: “К этой методике мы пришли не благодаря слепому случаю, а опираясь на мои представления о составе органических тел” ⁵⁹. Наконец, срок ожидания истек, пора было открывать трубку. Лоран позвал Либиха, чтобы тот своими глазами увидел, что Лораново предсказание в точности сбудется. И действительно, когда трубку разбили, оказалось, что она заполнена анилином.

Все это очень походило на алхимию. Сам результат эксперимента был непривлекательным – это вещество и выглядело, и пахло так, как будто его выдавили из разжиженных внутренностей гнилой рыбы. Но выводы и возможные следствия будоражили воображение. Подскочивший спрос на индиго разжигал алчность беспощадных дельцов, владевших заокеанскими плантациями в Южной Каролине и на Карибских островах, где использовался труд рабов; а еще индиго выращивали в Индии, где условия труда тоже были чудовищными. А тут Лоран с Хофманом вдруг получили вещество с аналогичными качествами из отходов промышленного производства, которые имелись в таком изобилии и были так дешевы, что за сущие гроши можно было накупить их столько, чтобы хватило на год ⁶⁰.

Еще удивительнее было то, что анилин обладал всеми характеристиками органического основания, или алкалоида – так называли те вещества, например, никотин и кофеин, что особым образом стимулировали организм. Лоран и Хофман сразу же это осознали. Свою работу они завершали так: “Мы предвидим возможность искусственного создания хинина, морфина и других подобных веществ, если сможем обнаружить соответствующие соединения” ⁶¹. И что это была за возможность! Опиум, табак, кофе, чай, хина – на торговле всеми этими продуктами строились целые империи, ради них чуть ли не целые народы перемещались по планете. Совсем недавно закончилась война из-за опиума между Англией и Китаем. И если придумать, как дешево получить в лабораторных условиях активные компоненты этих веществ, можно было бы изменить мир.

Когда летние каникулы закончились, пути Лорана и Хофмана разошлись. Хофман пока что оставался в Гисене и вынашивал свои всё возраставшие амбиции. А Лоран вернулся в Бордо, к уединению своей пустой лаборатории. Франсина осталась вместе с Германом в Эйхе: там малышу было вольготно играть в просторном дедовом саду ⁶². Лоран все время пропадал в лаборатории, окружив себя новыми объектами изучения: к каменноугольной смоле и горькому миндалю, уже имевшимся на его полках, теперь добавились опиум, хина и табак. После совместной работы с Хофманом в Гисене Лорана не отпускала мысль: а вдруг из каменноугольной смолы удастся создать искусственные алкалоиды? Купив немного опиума, он выделил из него морфин и скорректировал химическую формулу, выведенную Либихом для этого вещества (там была допущена небольшая ошибка) ⁶³. Но больше всего Лорана интересовало то, чего формула никак не объясняла: способность этих веществ воздействовать на организм человека, будь то болеутоляющее блаженство, приносимое морфином, жаропонижающий и тонизирующий эффект хины или стимулирующая встряска любимого Лораном никотина.

Надо всем этим витала мечта о трансмутации, в ходе которой действующие компоненты растений и мира нефтехимических продуктов преобразуются и вступят в союз. “Я больше не думаю, я мечтаю” ⁶⁴, – признавался Лоран, сообщая, что последние восемь дней и восемь ночей перед его мысленным взором проносились только призраки его хининовых продуктов, метаморфирующих из одного вещества в другое. К Лорану вернулась его давняя привычка рисовать, и он принялся изображать фантасмагорические сцены с воображаемыми существами. На одном из рисунков демон хладнокровно вращает над огнем вертел, его помощник с раздвоенными копытами промывает что-то в корыте, а посреди комнаты обезьяна в очках прилежно читает книгу. Со стены смотрят ожившие сковородки и горшки, корча рожицы – кто веселые, кто унылые. Под потолком летают женщина с птичьими ногами верхом на метле и скрипка в дурацком колпаке верхом на зонтике.

Илл. 27. Эту акварель Огюст Лоран нарисовал в 1844 году. Она изображает помещение, возможно, лабораторию, населенную фантастическими существами.

Содержимое его сосудов было еще причудливее. Парижские химики замечали, что теории Лорана довели его до работы с “диковинными соединениями”: совершаемые им трансформации порождали одно за другим всё новые странные вещества ⁶⁵. Он усовершенствовал методику изготовления анилина и получал его, обрабатывая оксид спирта смолы аммиачной кислотой[33]. Летом 1844 года Лоран решил испытать тот же процесс на старом знакомом материале – горьком миндале. “Не знаю, что за безумие толкает меня, вопреки моей воле, к эссенции горького миндаля”, – писал он ⁶⁶. Но, как бы то ни было, метод сработал – и Лоран получил новое искусственное соединение со свойствами алкалоида. Он назвал его амарином и вскоре произвел второе похожее соединение – лофин ⁶⁷. Интересно, думал он, обладают ли эти искусственные алкалоиды собственными удивительными свойствами?

Париж, Коллеж де Франс, 1844

Парижские химики почти не обращали внимания на Лорана и полученные им странные вещества. Зато их заметил работавший в Коллеж де Франс физик Жан-Батист Био. После размолвки с Дюма Био продолжал работать с органическими жидкостями: пропускал сквозь них лучи поляризованного света и проверял, вращаются ли они. А химики продолжали упорно игнорировать его. “Нам известно, что Био настоятельно советовал химикам направить свое внимание на оптическую активность жидкостей”, – сообщал журналист Кеневиль, – но “и доныне мало кто проявлял интерес к этому предмету” ⁶⁸. Тем не менее Био был еще больше, чем раньше, убежден в том, что искусственные материалы не могут быть точными копиями природных.

Недавним подтверждением этой его мысли стала история с грушанкой, несмотря на победные реляции Огюста Каура о том, что ему удалось синтезировать ее искусственным путем. Каур начал экспериментировать с грушанкой еще много лет назад, когда они вместе с Шарлем Жераром работали в лаборатории Дюма на рю Кювье. В ту пору грушанка была в новинку. Это эфирное масло добывалось из цветов кустарника гаультерии, родиной которого был американский штат Нью-Джерси. По мере расширения торговли с США оно стало часто использоваться в парфюмерии. Каур вместе с Жераром совершенствовали методы выделения тех зачастую сложных смесей, которые и отвечали за аромат растений. Но потом они начали ссориться, и теперь отношения между ними оставались натянутыми. Каур остался близок к Дюма и работал его помощником в Центральной школе, а Жерар покинул Париж, можно сказать, отправившись в ссылку: он принял место преподавателя в Монпелье.

В 1844 году Каур взялся за синтезирование искусственных химических веществ. Начал он с древесного спирта – той прозрачной жидкости, которую Дюма назвал метанолом. Соединив ее с салициловой кислотой, он получил новое соединение – метилсалицилат, который пах, как натуральное масло грушанки, и имел такую же химическую формулу. Дюма поддержал Каура, доложив о полученных им результатах в Академии наук и заявив, что такую грушанку “легко произвести искусственным путем” и что она “обладает в точности всеми свойствами натурального масла” ⁶⁹. Однако Дюма заблуждался. Было одно свойство, которое позволяло их различить. Натуральное масло, получаемое из гаультерии, было оптически активным, а искусственное масло – нет. А еще люди, наделенные острым нюхом, божились, что и пахнут они по-разному.

Но что же это было такое, что улавливал человеческий нос, но что упорно ускользало от любых химических испытаний? Эта тайна казалась еще более неприступной из-за странности, связанной с маслами тмина и перечной мяты. Семена тмина обладают ярко выраженным запахом, глубоким и пряным, и при добавлении в тесто придают ржаному хлебу особую пикантность. У перечной мяты совершенно иной аромат: свежий, легкий и сладковатый. Однако, когда химикам удалось выделить составные части обоих растений, обнаружилось, что в двух веществах присутствует, по-видимому, один и тот же компонент, отвечающий именно за их запах. В остальном они были химически идентичны, различить их можно было только по запаху – и по одной любопытной особенности, связанной с поляризацией: масло тмина вращало поляризованный свет по часовой стрелке, а масло перечной мяты – против. Быть может, запах все-таки нес в себе какую-то информацию, которую никоим образом не передавала химическая формула? Тут поневоле вспоминалось представление об esprit recteur, “направляющем духе” – незримом и неизъяснимом факторе, который и определял восприятие запаха человеком.

Био был убежден, что разгадка заключена в физическом строении молекулы, которое каким-то образом влияет на то, как именно то или иное вещество воздействует на человеческий организм. Запах часто был первой и наиболее непосредственной формой воздействия на органы чувств, и именно он оставался в фокусе внимания Био, который изучал эфирные масла на протяжении тридцать лет. С недавних пор он начал изучать также молекулы другого класса, которые воздействовали на человека еще более ощутимо, – алкалоиды. Собирательно их называли “активными компонентами” вещества; в опиуме это была та составная часть, которая отвечала за притупляющее воздействие, в хинине – та, что сбивала температуру, и так далее. И вот теперь Био хотел проверить, выявит ли его поляриметр какую-либо оптическую активность этих компонентов.

Био сотрудничал с Аполлинером Бушарда – главным фармацевтом центральной парижской больницы Отель-Дьё. В 1840 году Бушарда установил в больнице поляриметр, с помощью которого определял наличие сахара в моче пациентов. Из-за того, что он первым придумал лабораторным путем диагностировать сахарную болезнь, его по праву считают основателем диабетологии. Но Био куда больше интересовал имевшийся у Бушарда доступ к аптечным складам больницы, где хранились самые разные лекарства, токсичные препараты и смертельные яды. В 1843 году, следуя указаниям Био, Бушарда начал помещать в поляриметр одно за другим “активные вещества” и наблюдать за ними. И действительно, удалось выяснить, что они очень активны и вызывают “весьма выраженное и весьма разнообразное” вращение света ⁷⁰. Особенно впечатлил Бушарда хинин, и, обнаружив в нем “столь прекрасные оптические качества”, он даже задумался: нельзя ли использовать поляриметры для проверки чистоты тех образцов хины, что поставляются в колониальные войска, чтобы таким образом уменьшить ущерб от “вредоносной и убийственной лихорадки”, косившей “ [французских] солдат в Африке”? ⁷¹ Он поделился своими открытиями с Био, и тот представил их на рассмотрение Академии наук ⁷².

Вскоре Био прочитал, что Лорану удалось создать искусственные алкалоиды, и в нем вспыхнуло любопытство. Все алкалоиды, полученные из растений, обладают оптической активностью, а как обстоит дело с искусственными? Био написал Лорану и предложил воспользоваться имеющимися у него инструментами, чтобы испытать искусственные алкалоиды, и Лоран отправился в Париж, как только закончился его учебный год в Бордо. Вскоре они уже получили результаты: ни одно из искусственных веществ не было оптически активным ⁷³. Этот вывод побудил их провести еще целый ряд исследований, которые они начали с чистых образцов хинина и стрихнина, а затем модифицировали их: Лоран заменял атомы водорода хлором, чтобы последовательно получать другие вещества. В процессе этих замещений он на каждом этапе проверял оптическую активность своего нового вещества, а заодно и силу его действующего компонента. Один из бывших студентов Лорана (с той поры, когда он подрабатывал частными уроками), Жюль Мезоннёв, работал теперь ассистентом в Отель-Дьё и проводил опыты с производными стрихнина: скармливал их собакам и наблюдал, как быстро наступает смерть. Вывод был такой: “действие” молекул на организм животного уменьшалось в точности сообразно его “действию” на поляризованный свет, по мере того как вещество постепенно становилось менее натуральным ⁷⁴. Лоран провел и еще одно сравнение при помощи поляриметра Био: между никотином и анилином, который он приготовил вместе с Хофманом. И обнаружилось, что никотин, извлеченный из растительного сырья, оптически активен, а вот искусственно синтезированный анилин – нет. Этот вывод окончательно загубил мечту Лорана о легком получении алкалоидов из каменноугольной смолы. Свою работу он завершил отрезвляющим рассуждением: “Если одни только натуральные вещества или некоторые из продуктов их трансформации обладают вращательной силой, тогда мы должны навсегда отказаться от мысли воссоздать никотин искусственным путем” ⁷⁵.