Париж, Кур дю Коммерс, 1834

Лоран признавал, что “остался без средств, без друзей, без защитников”. Но в 1830-е годы для тех, кто был молод и беден и имел за душой лишь заветную мечту, в Париже имелось одно неплохое место – Левый берег Сены. Этот район всегда был более запущенным по сравнению с правобережьем, там встречались немощеные улицы, а жители не щеголяли в модных нарядах. Но в 1830-е годы он полюбился творческой богеме и заиграл новыми красками. Помимо студентов и ученых, которые издавна обживали Левый берег, потому что их привлекали сдававшиеся задешево квартиры и близость университета, там начали все чаще селиться поэты, художники, писатели и музыканты. Туда же отправился и Лоран, следуя велениям собственной музы. “Я с головой окунулся в науку, чтобы отвлечься от невзгод”, – писал он позже ¹.

Лоран снял крошечную квартирку на чердаке в Кур дю Коммерс на рю Сент-Андре-дез-Ар. Это был тесный, темный двор, скорее закоулок, славившийся дешевыми студенческими каморками. Невзрачная дверь сбоку вела к черному ходу “Ле Прокоп” – старейшего парижского кафе. Давно служившее любимым прибежищем радикалов и вольнодумцев вроде Вольтера и Марата, к 1830-м годам это кафе сделалось настоящим интеллектуальным очагом, в нем собирались социалисты и литераторы. Это было любимое заведение Жорж Санд, Альфреда де Мюссе, Виктора Гюго и Оноре де Бальзака. К тому времени Бальзак забросил журналистику со светскими хрониками и принялся воспевать чудаковатых мечтателей – обитателей Латинского квартала. В его новелле “Обедня безбожника” два персонажа, до крайности обедневшие, взваливают все свои пожитки на тележку и ходят с ней по парижским улицам, подыскивая жилье подешевле. Они останавливаются везде, где видят объявления о сдаче комнат внаем, но раз за разом узнают, что запрашиваемая цена им не по карману. И только к вечеру находят то, что искали, как раз в Кур дю Коммерс, где жил Лоран, и селятся в каморку под самой крышей ². Среди соседей ученого был поэт-романтик Шарль Огюстен Сент-Бёв, который как раз в ту пору угодил в громкий скандал. В квартирке, примыкавшей к Лорановой, он назначал любовные свидания жене своего близкого друга и наставника Виктора Гюго, и теперь эта интрижка стала достоянием широкой публики.

Лоран подружился с Эдуардом Ложье, который тоже сделался почти отщепенцем после того, как потерял место преподавателя химии. И вместе они начали браться за воплощение разных замыслов, а еще Лоран, чтобы прокормить себя, по примеру Ложье стал подрабатывать уроками химии с упором на практические методы, дополнявшие университетские лекции. Если Эдуард находил учеников среди студентов, изучавших химию в Коллеж де Франс и Сорбонне, то Лоран окучивал студентов медицинского факультета, расположенного поблизости. Уроков удалось набрать достаточно, жизнь наладилась, но Лорана постоянно терзала мысль, что эти уроки отнимают у него драгоценное время, которое он мог бы потратить на собственные исследования, и потому всякий раз, заработав достаточно денег, чтобы только не протянуть ноги от голода, он делал перерыв в занятиях. Однажды его навестил брат – и изумился, увидев за ужином на столе только хлеб, сыр и “плохо процеженную воду” с каким-то мутным осадком ³. Но чтобы жить в свое удовольствие в Латинском квартале Парижа, деньги были не очень-то нужны. Лоран был одаренным музыкантом и талантливым художником, а в модных салонах на Левом берегу это ценилось превыше всего.

Вскоре Лоран присоединился к группе радикальных социалистов, с которыми его свел старый друг Жан Рейно. Они вместе учились в Горной школе – в один год поступили и в один год окончили курс ⁴. Затем Рейно уехал на Корсику, где работал горным инженером и составлял геологическую карту острова. Но позже, воодушевившись революцией 1830 года, вернулся в Париж и примкнул к недавно возникшему движению социалистов-утопистов – церкви сенсимонизма ⁵. К тому времени, когда Лоран поселился в Латинском квартале, Рейно уже покинул это квазирелигиозное течение, однако продолжал придерживаться сенсимонистских представлений о том, что благодаря техническому развитию на земле когда-нибудь наступит новая эра равенства и взаимопонимания. Он объединился с Пьером Леру – философом, который совсем недавно, в 1834 году, ввел во французский политический обиход слово “социализм”, и это новое понятие вдохновляло их на бурную деятельность.

Рейно и Леру пригласили Лорана поучаствовать в их последнем проекте: они готовили социалистическую версию “Энциклопедии” Дидро, которая должна была не просто вобрать в себя сведения обо всех технических новшествах, быстро появлявшихся в мире, но и донести их до читателя таким образом, чтобы способствовать освобождению рабочего класса. Свое детище они назвали Encyclopédie nouvelle, “Новая энциклопедия”. Вскоре Лоран уже вошел в узкий круг единомышленников и написал несколько статей, в том числе про химию, горение, кобальт и другие ⁶. Его очерки были выдержаны в том же духе, что и статьи, затрагивавшие более общие темы, и в них подчеркивалась практическая польза, которую должно принести людям дальнейшее развитие химии. Но Лоран не упустил случая объясниться в любви к химии и упомянуть о ее способности раскрывать те стороны природы, которые обычно скрыты от взгляда человека. Всегда поразительно видеть, писал он своей статье “Химия”, как эта наука “выявляет самые сокровенные свойства природы, раскрывает все ее тайны” ⁷.

Хотя он преувеличивал: конечно же, не все тайны. В статье о ферментации как раз указывалось на то, что для полного понимания процесса одних химических объяснений недостаточно. Ферментация оставалась очередной загадкой, ждавшей своей разгадки: теперь большинство ученых соглашались с тем, что брожение не сводится просто к химической реакции. Лоран писал, что при ферментации органическая материя каким-то образом претерпевает глубокие изменения – уже после того, как становится мертвой и лишается своей “жизненной силы”, которая прежде делала ее живой. Затем он задавал вопросы: “Чем же это отличается от обычного химического явления? Что в этом необычного и необъяснимого?” ⁸ Далее он пускался в объяснения и излагал довольно странный, своеобразный взгляд на ферментацию как на особого рода разложение, при котором растительное вещество утрачивает свое внутреннее строение. Подробности были довольно туманными, но сама эта статья наглядно показывает, как именно Лоран мыслил себе химию живой материи. Он проводил параллели с внутренней структурой кристаллов и упоминал о собственных экспериментах с нафталином и эссенцией горького миндаля с целью добыть новые данные.

Это и были те самые опыты, которые он проводил вместе с Эдуардом Ложье. Все еще храня обиду на колкие замечания Дюма в свой адрес и вознамерившись опровергнуть электрохимическую теорию, Лоран продолжал экспериментировать с нафталином: заставлял его вступать в реакции с различными веществами ⁹. В ход шло все: хлор, бром, азотная кислота, – Лоран не уставал смешивать ингредиенты, нагревать их, охлаждать, помешивать, испарять. В результате его стараний появились какие-то густые красные пары и маслянистое вещество, которого раньше никто не видел ¹⁰. У одной из полученных им новых субстанций был очень цепкий и невыносимый запах, и Лоран потом вспоминал: “После возни с ним я не мог появляться на людях еще три или даже четыре дня, не вызывая громких жалоб, – и это несмотря на то, что я принимал ванну и переодевался с головы до ног” ¹¹.

Но не все, что выходило из рук Лорана, пахло неприятно. Однажды, устраивая одну реакцию за другой, он на определенном этапе получил вторичную нефть, которая, пролежав на воздухе несколько дней, стала издавать запах горького миндаля. Лоран хотел было продолжить опыты, но, как он записал в своих заметках, у него как раз иссяк запас материалов ¹². К тому времени он распустил своих учеников, чтобы больше времени посвящать исследованиям, так что денег больше не было. Зато у Эдуарда имелся доступ к целым мешкам горького миндаля в семейных закромах, – и ученые договорились, что продолжат научные опыты сообща.

Лоран и Ложье приступили к работе. А на другом конце Кур дю Коммерс, в кафе “Ле Прокоп”, не менее бурную деятельность развивал Бальзак. Всего за два летних месяца 1834 года он настрочил новый роман “Поиски абсолюта”, сюжет которого пришел ему в голову несколькими неделями ранее. Бальзак рассказывал о трагическом жизненном пути Бальтазара Клааса – богатого человека, который сам себя довел до нищеты и одиночества, поддавшись страстному желанию раскрыть тайну жизни. Он заперся в химической лаборатории и щедро тратился на дорогие реактивы, между тем как его богатства таяли, а заброшенная семья влачила жалкое существование. Книга увидела свет в октябре 1834 года, и на титульном листе первого издания Бальзак поместил посвящение: “Г-ну Ложье, в знак благодарности от автора, который сам не большой знаток химии” ¹³. Среди литераторов разгорелись споры о том, кто же этот самый Ложье, просвещавший Бальзака по части химии. Поначалу подумали на Андре Ложье – но потом вспомнили, что он уже несколько лет как умер. Потом рассудили было, что речь о его сыне Эрнесте, но тот ведь был астрономом и, кажется, даже не водил знакомства с Бальзаком. Так что, скорее всего, это был Эдуард – химик, как раз занимавшийся тогда поисками собственного абсолюта. В ту пору он обретал известность как человек, искушенный в самой заветной из алхимических манипуляций – дистилляции.

Париж, Площадь Согласия, 1834

А на другом, правом берегу Сены, на площади Согласия (Place de la Concorde), появились четыре больших павильона. Они выросли на том самом месте, где четыре десятилетия назад стоял эшафот с гильотиной. Но эти сооружения стали памятником совсем другой революции – промышленной, которая обещала приблизить наступление новой эры, уже не заставляя граждан так же массово терять головы. Павильоны эти появились к последней Промышленной выставке, а регулярно проводить такие мероприятия придумали еще Шапталь с Наполеоном. На первую выставку, устроенную в 1798 году, съехалось 110 участников. Теперь же готовилась уже восьмая по счету, и организаторы ожидали приезда 2447 участников, которым предстояло посоперничать за место в просторных помещениях. Изначально планировалось провести ее еще весной 1832 года, но тогда ее отложили из-за эпидемии холеры, и в 1834-м, когда выставка наконец открылась, парижанам не терпелось наконец увидеть последние новинки техники ¹⁴.

Международное жюри выставки, которое возглавлял Тенар, сделало выбор в пользу нового организационного порядка, а именно – решило расположить экспонаты в соответствии с “общественными задачами”. Поэтому фирма Laugier Père et Fils со своей продукцией очутилась в галерее “сенсорных искусств”, отведенной под те товары, что изготавливались с целью “усладить человеческие чувства” ¹⁵. Это оказался на удивление приятный уголок экспозиции – сюда же отправили и виноделов, которые давали всем желающим продегустировать свои вина, и декораторов с прихотливыми композициями из искусственных цветов. Здесь демонстрировались последние новшества в производстве красителей, воска, свечей, обоев и корсетов, а порой встречались и настоящие новинки вроде складных зонтиков и клистиров “различных степеней эластичности” для самостоятельного применения ¹⁶. В секции ковров находился экспонат, привлекавший больше всего любопытных: это был напольный коврик, сшитый из шкурок сотен котов и продававшийся за 10 тысяч франков ¹⁷.

В категории мыла и духов жюри дало высшую оценку фирме Laugier Père et Fils и вручило серебряную медаль – высшую награду для этой секции. Члены жюри отметили, что Ложье-отец пользовался “колоссальным авторитетом” среди парфюмеров, а Ложье-сын, “уже известный как химик с глубокими познаниями в этой сложной науке, может лишь приумножить эту репутацию” ¹⁸. Они удостоили Эдуарда особой похвалы за то, что, “воспользовавшись знанием теории”, он применил химические принципы для получения своего нежного прозрачного мыла ¹⁹.

Хотя новое мыло и принесло Ложье серебряную медаль, главным, в чем он преуспел, оставалось искусство дистилляции. В то время он как раз разрабатывал перегонный аппарат нового типа – современный аламбик, специально предназначенный для производства esprit de vin и esprit recteur. Его важнейшей особенностью было наличие “дефлегматора”, где и происходила окончательная битва между спиртом и флегмой в вечной войне, которую вели возгонщики. Терминология, которой продолжали пользоваться, говоря о дистилляции, все еще оставалась по сути алхимической: “спирт”, то есть “дух”, выступал летучим объектом добычи, а “флегма”, то есть “слизь”, – оскверняющим его смрадным остатком; в учебниках химии писали, что флегма издает “зловоние, похожее на перегар, каким несет изо рта у пьяниц” ²⁰. Задача состояла в том, чтобы удалить как можно больше флегмы, и в скором времени Эдуард научился делать это лучше всех в Париже.

Илл. 24. Всемирная промышленная выставка 1834 года на площади Согласия в Париже. Стоящий в центре египетский обелиск из Луксора немного запоздал – его привезли уже после открытия выставки.

Дефлегматор представлял собой высокую вертикальную колонну, разделенную на несколько уровней с рядом “лотков”. Эти лотки служили как бы ступеньками лестницы, по которым летучие пары поднимались, а конденсат, наоборот, опускался. У каждого лотка был свой баланс, и пары, поднимаясь все выше, все больше насыщались спиртом. Образно говоря, дефлегматор служил спиральным чистилищем: на каждом витке душа дистиллята заново взвешивалась и судилась. Если она оказывалась чересчур тяжела и нагружена смрадной флегмой, ее низвергали вниз – в адское пекло котлов. Если же ее находили достаточно прозрачной и чистой, ей позволялось возноситься еще выше – в прохладный тоннель конденсатора, где ее ожидало райское блаженство преображенного состояния.

В обычном аламбике дистиллят в конце процесса был лишь частично подвергнут “дефлегмации”, так что перегонщик, как правило, прогонял его через аламбик еще дважды или трижды: этот процесс называли “ректификацией”. Эдуард же прибегал к процессу “бесконечной ректификации”, то есть не убирал дистиллят в конце каждого этапа возгонки, а перенаправлял его так, чтобы он снова стекал в колонну, присоединяясь к восходящему пару, который подвергался взвешиванию и суду ²¹. Раньше спирт, прошедший через перегонный аппарат трижды, считался высококачественным, но у Ложье количество возгонок стремилось к бесконечности: он готов был наблюдать, как пар поднимается, а конденсат стекает вниз, сколько угодно – пока степень очистки не приближалась к идеалу. Лет двадцать спустя во французском журнале L’Illustration вспоминали эти манипуляции как осуществление давней мечты возгонщиков и отмечали, что Эдуард Ложье настолько усовершенствовал процесс дистилляции, что казалось “немыслимым, чтобы это искусство претерпело какие-либо еще изменения” ²². А спустя тридцать лет Николя Бассе в своем руководстве по дистилляции спирта назвал аппарат Эдуарда лучшим в своем роде и заметил, что его единственным недостатком можно считать отсутствие возможности прекратить процесс, если возгонщик захотел бы получить продукт более низкого качества ²³. Но время всех этих похвал тогда еще не пришло. В 1834 году единственными людьми, которые могли оценить по достоинству придуманные Эдуардом методы дистилляции, были покупатели Laugier Père et Fils и его сотрудник Лоран.

Илл. 25. Перегонный аппарат Эдуарда Ложье. Он состоял из котла (А), второго котла или экстрактора (А’), дефлегматора (В) и конденсатора (С). В резервуаре (D) находилось перебродившее сусло (у Ложье обычно вино). Жидкость поступала в воронку (Е), постепенно пробиралась через трубку (F) в первый котел (А) и, если был открыт клапан (R), то и во второй котел (А’).

По мере того как жидкость в котлах испарялась, пар проходил через трубки Т и G и попадал в дефлегматор. Там происходила мягкая сепарация, и пар поднимался по семи винтовым отделам. Жидкая часть (или флегма) конденсировалась и втекала обратно в котлы по трубке H. Тем временем, очищенный дистиллят продолжал подниматься и попадал в змеевидный конденсатор (С), после чего в конце концов выходил в жидком виде из отверстия крана (N).

К той поре Лоран стал трудиться вместе с Эдуардом в качестве наемного работника в парфюмерном магазине на рю Бур Л’Аббе, причем оба договорились делить между собой прибыль, получаемую за отработанные часы. Лоран, давно привыкший к бедности, даже не просил жалованья, а просто брал изредка по пять франков на самые неотложные расходы.

Гисен, 1832

А тем временем далеко на севере, в Германии, вовсю процветал созданный Юстусом Либихом институт практической химии ²⁴. По-прежнему не получая от университета никакой поддержки, Либих своими силами обустроил новую лабораторию поблизости – в караульной будке заброшенных армейских казарм. Сам он жил в квартире над лабораторией вместе с постепенно разраставшейся семьей. Хотя в студенческие годы Либих завязывал отношения чаще всего с мужчинами, в 1826 году он женился, и вскоре у них с женой Генриеттой был уже полон дом детишек ²⁵. Но почти все время он пропадал внизу, в лаборатории, куда с раннего утра и до позднего вечера могли приходить и студенты. Это была очень дружная группа молодых людей – чтобы выделиться, они даже придумали носить на куртках особые пуговицы в форме недавнего изобретения Либиха – кали-аппарата ²⁶. Это устройство и хитроумный метод, позволявший подсчитывать содержание углерода в органических веществах, принесли гисенской лаборатории международную славу, поэтому ее нередко посещали и иностранные химики. Среди прочих, в 1832 году туда наведался Теофиль-Жюль Пелуз, очередной ассистент Тенара из Коллеж де Франс, и привез Либиху все последние новости из Парижа – в частности, о том, что Пьер Жан Робике, изучавший горький миндаль, совсем недавно совершил важнейшее открытие ²⁷.

К тому моменту одержимость Робике запахом горького миндаля длилась уже третье десятилетие. “Органические вещества настолько сложны, – замечал он, – что постичь их истинный состав возможно, лишь возвращаясь к ним снова и снова”. Его неотступно мучила загадка: почему два таких чрезвычайно летучих вещества, как синильная кислота и эфирное масло горького миндаля, способны столь долго оставаться инертными в миндале – даже когда его перемалывают в кашицу? И вот недавно он выделил “особое кристаллическое вещество” и назвал его амигдалином – от латинского слова amygdala, обозначавшего миндаль ²⁸. Робике был убежден, что амигдалин можно “активировать”, заставив его вступить в реакцию с каким-то другим веществом, и тогда оно образует синильную кислоту и душистое эфирное масло. Но все его попытки добиться этого заканчивались неудачами. (Теперь-то мы знаем, что амигдалин расщепляется ферментом, который миндаль запасает отдельно, но в то время еще не имели понятия о ферментах.) Впрочем, в результате своих экспериментов Робике получил нечто совершенно неожиданное: ароматный ком белых кристаллов, в котором в конце концов удалось опознать бензойную кислоту.

Бензойная кислота – любопытное вещество, его открыл в XVI веке алхимик и предсказатель Нострадамус. Нагрев бензойную камедь[27] на “очень жарком большом огне”, он обнаружил, что вещество сублимируется в белые кристаллические хлопья, и назвал его “снегом”. Позже алхимики стали называть это вещество “цветами бензоина” ²⁹. Лавуазье переименовал его в бензойную кислоту, лишив былой поэтичности. Но оно оставалось одним из весьма востребованных средств, обычно имевшихся в закромах у аптекарей и парфюмеров: его приятный, похожий на ваниль вкус применялся, например, для маскировки опиумной горечи в составе болеутоляющих или успокаивающих эликсиров, которые пользовались большим спросом в Британии. Хотя природа этого вещества сделалась только загадочнее. До той поры единственным источником бензойной кислоты оставалась бензойная смола. Но вскоре химики стали находить ее в самых странных местах. Вначале она обнаружилась в толуанском и перуанском бальзамах, что, пожалуй, и не должно было удивлять, так как оба были смолами душистых деревьев, обладавшими схожей палитрой ароматов. Но потом ее выявили в моче новорожденных младенцев, в бобровой струе (секрете прианальной пахучей железы бобра) и в пахшем коровьим навозом загадочном веществе, которое раздобыли в пещере на острове Капри ³⁰. Поэтому когда Робике обнаружил бензойную кислоту в продуктах амигдалина, это вызвало лишь новые вопросы, и химик записал, что “этот исключительный продукт, который уже много раз изучали, по-прежнему ускользает от постижения” ³¹.

Отправляясь к Либиху, Пелуз прихватил с собой немножко полученного Робике амигдалина, и Либиху, конечно, не терпелось начать работать с этим веществом. Но как раз в этот момент ему пришло письмо от Фридриха Вёлера, занимавшегося преподаванием в Касселе. Либих и Вёлер подружились еще в те времена, когда переписывались по поводу своих изомеров. Вёлер тоже успел обзавестись семьей, женившись на своей кузине Франциске. Но в этом письме сообщалась трагическая новость: Франциска умерла родами, произведя на свет второго ребенка ³². Девочка родилась живой, но все равно Либих счел, что овдовевшему Вёлеру лучше всего покинуть место, с которым теперь связаны печальные воспоминания, и приехать в Гисен: там они вместе “утопят горе в работе”. В ответном письме, написанном 15 июня 1832 года, он приглашал Вёлера к себе, завлекая обещанием “амигдалина из Парижа” и “работой с 25 фунтами горького миндаля” ³³. Вскоре Вёлер действительно приехал в Гисен, и они вдвоем взялись за дело.

После очень долгой дистилляции запас миндаля, занимавший чуть ли не целую кладовку, был превращен всего в несколько драгоценных флаконов эфирного масла. Затем товарищи принялись устраивать реакции своего чистого масла со всем, что только подворачивалось под руку. Через него пропускали хлорный газ, растворяли его в азотной кислоте, обрабатывали фтороводородом, бромом, аммиаком и так далее. В результате возникали новые продукты, и Либих с Вёлером проводили новые реакции уже с ними, получая все большее разнообразие новых, никогда ранее не встречавшихся в природе веществ. Ученые выискивали любые намеки на присутствие чего-то, что оставалось бы неизменным в ходе всех этих превращений. Они проводили тщательный анализ всех полученных продуктов, подсчитывали содержание углерода, водорода и кислорода в каждом из них. А затем сверяли баланс в химических реакциях, убеждаясь в том, что числа в колонке “до” сходятся с числами в колонке “после”. И во всех реакциях, среди множества разных продуктов, видели, что всплывает одна и та же группа: 14 атомов углерода, 10 атомов водорода и 2 атома кислорода.

Это и было то, что они искали: постоянство посреди хаоса. Или, как они записали, “единственная группа, которая сохраняет свое единство и свой состав неизменными, вступая в соединения с другими телами” ³⁴. И они назвали входящие в нее вещества “бензоиловыми радикалами”. Сам термин “радикал” был частью предложенной Лавуазье теории кислот: “радикалами”, то есть “коренными частями”, он называл группы элементов, к которым при образовании кислот присоединялся кислород. Те радикалы, с которыми Лавуазье имел дело в неорганическом царстве, отличались предельной простотой. Например, радикалом азотистой кислоты был азот, радикалом фосфорной кислоты – фосфор, и так далее[28]. Либих с Вёлером надеялись приспособить эту теорию к более сложному миру органической химии, где радикалом выступала бы уже группа из нескольких атомов углерода и водорода. А еще она служила бы устойчивой “коренной частью”, сохраняясь неизменной в ходе различных реакций и тем самым намного облегчая жизнь химикам-органикам. Тогда не нужно было бы и дальше блуждать в потемках углеродов, а можно было бы упорядочить их и разбить на аккуратные группки. Берцелиус, получив у себя в Швеции известие об этом открытии, радостно объявил, что оно “знаменует наступление нового дня в растительной химии”, и предложил назвать бензоиловый радикал “проин” – от древнегреческого слова πρωΐ, означающего “раннее утро”, или “ортрин” – от ὄρθρος, “утренняя заря” ³⁵. Либих с Вёлером не стали менять название, но согласились с тем, что в органической химии наступает новая эпоха. Они признавались: “У нас есть повод поздравить себя”, – ведь им удалось найти “лучик света” в “темном царстве органической материи” ³⁶. А Пелузу Либих писал в 1834 году: “Органическая химия переживает сейчас столь бурное развитие, что никто доподлинно не знает, когда же все это остановится и куда это нас заведет. От множества открытий голова идет кругом” ³⁷.

Свои результаты Либих и Вёлер публиковали в новом журнале, только что основанном Либихом, – Annalen des Pharmacie. Он надеялся, что этот журнал принесет ему хоть немного денег, но, главное, станет для него самого и для его учеников удобной площадкой для публикации работ, а также проложит путь для новой исследовательской школы. В скором времени журнал уже сделался ареной, где разворачивались его сражения с соперниками. Одно из самых острых соперничеств наметилось у Либиха с Эйльхардом Мичерлихом, который занимал в ту пору весьма престижную и высокооплачиваемую должность профессора химии в Берлинском университете. Либих наблюдал за взлетом его карьеры с долей подозрительности и по секрету делился с Берцелиусом своими нехорошими мыслями о Мичерлихе: по его мнению, тот “без минутного колебания отрекся бы от лестницы, вознесшей его наверх, если бы это посулило ему выгоду” ³⁸. Но внешне между ними сохранялись вполне дружеские отношения. Весной 1832 года Мичерлих даже навестил Либиха в Гисене и признал, что его соперник “мил, умен и застенчив”, отметив, что и другим наверняка придется по душе такой отзыв, а позже, осенью того же года, Либих побывал в Берлине и нанес Мичерлиху ответный визит ³⁹.

Мичерлих тоже начал проводить опыты с бензойной кислотой и обнаружил особое вещество, в котором, по его предположению, и заключалась разгадка всех тайн. Это была бесцветная жидкость с безобидным приятным запахом, а получил он ее при возгонке бензойной кислоты с гашеной известью. Мичерлих назвал ее бензолом (бензином) и определил, что в ней в равных объемах содержатся углерод и водород. Выдвинув предположение, что бензол выступает “химической единицей”, химик использовал его для получения целой цепочки разных кислот, а потом написал об этом научную работу под названием “О бензоле и кислотах масляного и жирового типов” и отправил Либиху для публикации в Annalen ⁴⁰.

Либих принял материал Мичерлиха в штыки. Он опубликовал его работу, но, что нетипично, присовокупил к ней девятистраничное “дополнение от редакции”, в котором опровергал все главные положения исследования. Либих утверждал, что единственным возможным радикалом является бензоил, и что “совершенно очевидно”, что бензол – всего лишь продукт распада, случайный фрагмент детрита ⁴¹. Он отмечал, что Майкл Фарадей уже находил такой же осадок и даже назвал его бикарбонатом водорода. В последнем предложении своего дополнения он выказал себя виртуозом пассивной агрессии. “В случае, подобном этому, когда намеки, спекуляции и выводы могут ввести читателя в заблуждение, подтолкнув его к пустой трате времени и бессмысленной погоне за органическими радикалами, я считаю своим долгом высказать собственное мнение со всей честностью и безотносительно связывающей нас дружбы” ⁴². В частной же переписке Либих признавался, что очень рад поводу разделаться с “этой проклятой полудружбой” ⁴³. Он испытывал лишь облегчение (писал он Вёлеру) при мысли о том, что излил всю желчь и положил конец притворству, перейдя к “открытой и честной вражде” ⁴⁴. Вёлер же в ответ просил его одуматься и указывал на то, что и во Франции, и в Германии Либих уже заработал репутацию “любителя ссор”, и что его нападки могут рикошетом ударить по нему самому ⁴⁵.

Критика Либиха поспособствовала тому, что всеобщее внимание оказалось приковано к бензоиловому радикалу как к самому многообещающему открытию в области органической химии. Бензоиловый радикал, сохранявший постоянство в целом калейдоскопе реакций, связывал между собой множество химических веществ, казалось бы, не имевших ничего общего, – их находили в самых разных источниках, от горького миндаля и персиковых косточек до смол душистых деревьев, бобровой струи и младенческой мочи. Была только одна проблема: этот радикал все еще оставался в некотором роде фикцией. Никто его пока что не выделил. И не потому, что не пытался. Робике, едва только узнав о его возможном существовании, немедленно взялся за дело: возобновил оставленную работу с горьким миндалем. Не сидели сложа руки и Лоран с Ложье – они вступили в состязание с самыми прославленными химиками. Но радикал упорно ускользал от них.

Париж, рю Бур-Л’Аббе, 1835

Лоран наверняка очень странно смотрелся в высококлассном парфюмерном магазине, где он изредка появлялся за прилавком и “наблюдал за самолюбованием и предрассудками элегантно одетых и породистых покупателей” ⁴⁶. Он сохранил и былые радикальные взгляды, и богемный облик. А вокруг него между тем моды менялись и теперь приближались к пику пышного романтического стиля. Позабыв о строгой простоте ампирных платьев, женщины теперь наряжались в многослойные юбки с развевающимися лентами, а рукава у платьев сделались такими объемными, что приходилось поддерживать их металлическими каркасами, чтобы они не сдувались и сохраняли форму бараньей ноги. Шляпки и чепцы выросли до небывалых размеров. Наступила эпоха денди: мужчины тоже неудержимо потянулись к вычурности в одежде, принялись носить пышные подплечники и шейные платки, ниспадавшие эффектными “водопадами” и зрительно увеличивавшие объем груди. Необходимым дополнением к этой избыточности стиля были духи, и никогда еще сладкие цветочные ароматы не пользовались большей популярностью. Бодрящая терпкость одеколонов с цитрусовыми нотками уступила место бесстыдной сладости нежных ароматов, вызывавших в воображении цветочные букеты. Королевой запахов была роза, а первыми в ее свите – фиалки и лаванда. И больше места, чем раньше, на полках магазинов отводилось под мыло, поскольку обычай принимать ванну распространялся все шире. Очень хорошо раскупалось розовое мыло, наряду с другим новым фаворитом – миндальным.

Популярность миндального мыла резко взлетела в 1830-е годы, отчасти из-за того, что многие люди путали его с дорогостоящей pâte d’amandes – миндальной пастой, которой пользовалась Мария-Антуанетта, чтобы сохранять молодой вид кожи ⁴⁷. Однако современное миндальное мыло делалось уже не из молотого миндаля. Это было обычное мыло, изготовленное из животных жиров и ароматизированное эфирным маслом горького миндаля, которое химики с недавних пор научились отделять от синильной кислоты. В магазине Laugier Père et Fils продавалось все: и мыло, и эфирное масло, и натуральная миндальная паста. Кладовые ломились от мешков с миндальными орехами, и когда до Франции докатилось известие об открытии Либиха и Вёлера, Лоран и Ложье с удвоенным старанием вернулись к исследованию загадочного горького миндаля.

Но он хорошо оберегал свои тайны. “Эссенция горького миндаля – это Протей химии”, – сетовал Лоран, поминая морского бога-прорицателя из древнегреческих мифов, который знал все про прошлое, настоящее и будущее, но постоянно ускользал из рук тех, кто желал выведать у него это знание. Когда же его загоняли чересчур настырными расспросами в угол, он превращался в какое-нибудь существо – моржа, леопарда, змею, – а иногда и вовсе в воду. Таким образом, Лоран намекал на то, что и продукты, получаемые из горького миндаля, тоже неожиданно меняют форму, так что одинаковые операции приводят к умопомрачительно несхожим результатам. Значение имело даже место, откуда взята вода для химических реакций: из реки или колодца, и имелись ли в ней хоть малейшие примеси известняка или углекислого газа. Как и то, происходила ли дистилляция при нагревании снизу (per ascensum) или сверху (per descensum), пояснял Лоран, прибегая к специальным терминам из языка алхимиков ⁴⁸. Но самое главное, замечал он, ни в коем случае нельзя пользоваться коммерческими препаратами из эфирного масла, так как к этому дорогому продукту часто примешивали сырье из персиковых или абрикосовых косточек или сладкого миндаля, что безнадежно портило результаты.

Лоран и Ложье продолжали свои поиски неуловимого Протея, соревнуясь в хитрости с гомеровскими героями. Эдуард отвечал за возгонку. Он соорудил “новый, очень хитроумно устроенный аппарат” (по описанию Лорана), который позволял им вынимать образцы на различных стадиях дистилляции и рассматривать ⁴⁹. И все равно понадобилось провести множество опытов, условия которых всякий раз немного менялись, прежде чем Эдуард обнаружил на дне сосуда новую смолоподобную субстанцию и позвал Лорана, чтобы тот рассмотрел ее вместе с ним ⁵⁰. Этот резиноид[29], по всей видимости, содержал в себе несколько разных веществ, но экспериментаторам удалось разделить их после нескольких этапов растворения и процеживания. Лоран взял одно из этих веществ, пропустил через него струю хлора (этот метод он отточил до совершенства на нафталине), а получившийся продукт растворил в спирту и затем кристаллизовал. Формула совпала с формулой давно разыскивавшегося бензоилового радикала. Лоран внимательно измерил углы “прекрасных призм” этих кристаллов, понаблюдал за тем, как они рассыпаются, а потом попробовал на вкус (“неприятный” – вынес он вердикт) ⁵¹. Теперь Лоран с Ложье поверили, что изловили наконец своего Протея и сейчас выпытают у него все тайны.

Сравнение с Протеем имело и другой смысл. Алхимики давно уже присвоили его имя “первоматерии”, способной становиться всеми сущностями – животными, растительными и минеральными, – и игравшей важнейшую роль в поисках “философского камня” ⁵². И хотя алхимия давно уже растеряла былую славу, в 1830-е годы химики преследовали во многом похожие цели: искали ту первооснову, тот изменчивый, протеический корень, что скрывался за обширным многообразием органических молекул. Лоран и Ложье продолжили опыты с горьким миндалем, чтобы понять, какие еще субстанции удастся получить. (Лоран публиковал работы только под своим именем, но с благодарностью упоминал “своего друга Эд. Ложье”, снабжавшего его сырьем ⁵³.) Они извлекли образцы из всех продуктов, обнаружившихся в процессе дистилляции. Лоран обработал эти образцы аммиаком и получил смесь различных веществ, которые было бы невозможно проанализировать традиционными средствами. Но у Лорана в запасе имелся один полезный трюк – благодаря тому, что в прошлом он часами слушал лекции по минералогии и научился измерению кристаллов. Он кристаллизовал полученные в ходе опытов материалы и стал выискивать различия. Используя самые мощные микроскопы – с 300-кратным увеличением, как минимум, – он сумел отсортировать различные вещества, исходя из форм кристаллов, а затем уже перешел к анализу их состава ⁵⁴.

Вскоре Лоран обнаружил тот же самый продукт, который находил тремя годами ранее Мичерлих и из-за которого тогда вспыхнула ссора между ним и Либихом ⁵⁵. Мичерлих назвал его бензолом (бензином), что напоминало о его источнике – бензойной кислоте, а в конечном счете и горьком миндале. Фарадей, получивший в 1825 году это же самое вещество из каменноугольной смолы, назвал его “бикарбонатом водорода”. Из-за того что это вещество присутствовало в каменноугольной смоле, Либих заключил, что оно относится к побочным продуктам распада, то есть является незначительным мертвым отходом, не имеет никакого отношения к процессам жизни и потому не заслуживает ни малейшего внимания. Но Лоран думал иначе. Он уже начал подозревать, что между этим веществом и процессами жизни, напротив, имеется весьма важная связь и что побочные продукты каменноугольной смолы отнюдь не так мертвы, как кажется. И он придумал для вещества новое имя: “фен” (phène) – от древнегреческого φαίνω “(я) свечу, сияю”. Здесь содержался намек на газ, который горел теперь в фонарях, освещавших парижские улицы, и на то, что этот свет берется из каменноугольной смолы ⁵⁶.

После этого открытия в душе Лорана вновь вспыхнуло давнее желание изучить связь между горьким миндалем и каменноугольной смолой. Он снова вспомнил, как случайно получил масло, которое пахло горьким миндалем, и то вонючее вещество, что ему предшествовало, – настолько зловонное, что после контакта с ним Лоран еще несколько дней вызывал бурные протесты окружающих, возмущенных тем, что от него дурно пахнет, хотя он не раз усиленно отмывался. В 1832 году, получив результаты, Лоран так и не опубликовал их, а теперь, в 1836-м, он вернулся к ним и назвал дурнопахнущее вещество acide chlorophénisique, отталкиваясь от уже предложенного им понятия “фен” (phène). “Я бы хотел вернуться к теме, – признавался он, – но мне потребуется снова окунуться в эти невыносимые запахи, а в моем распоряжении больше нет подходящего места для подобных экспериментов”. Четыре года назад, пояснял он, у него “не было соседей, которых пришлось бы потревожить”, теперь же он работал в подсобном помещении парфюмерного магазина, и о том, чтобы осквернять здешний благоуханный воздух отвратительным едким смрадом, не могло быть и речи ⁵⁷.

Вместо этого Лоран переключился на работу с эфирными маслами корицы, эстрагона и казацкого можжевельника, а также индигофера[30] и камфорного дерева. Но за всеми этими опытами стояла та же идея, которая возникла у него, когда он работал с нафталином, а именно – что органическим молекулам свойственно объемное внутреннее устройство, напоминающее строение кристаллов. И подобно тому, как Гаюи преобразил минералогию, введя классификацию геометрических форм, которые воспроизводят большинство основных “кирпичиков”, составляющих кристаллы, Лоран тоже намеревался преобразить органическую химию, введя в оборот понятие основной единицы, которую он называл “ядром”. Он мыслил это ядро соединением водорода с углеродом, которое, подобно кристаллу, наделено правильной формой какой-либо геометрической фигуры – например, пирамиды, куба, шестиугольника и так далее, – причем атомы углерода располагаются по углам, а атомы водорода – на гранях. Эти атомы водорода можно заместить хлором или иными элементами, и тогда получится другое вещество. Так, по мнению Лорана, должно появиться “производное ядро”, но, по его утверждению, призма должна сохранить и свою форму, и свойства, весьма близкие к свойствам исходного или “основного” ядра ⁵⁸. Основное и производное ядра сообща образовывали “ряд”: например, на основе бензоилового радикала возникал бензойный ряд. Камфора, корица и нафталин порождали собственные ряды. Главным, по представлению Лорана, было то, что каждым рядом управлял углеводород, служивший его ядром. Природу конкретного углеводорода, управлявшего рядом, определяло соотношение внутри него долей углерода и водорода. Далее ядро соединялось с различными элементами, образуя молекулы, которые составляли ряд, и особое внимание уделялось их форме и внутреннему устройству.

Это был невероятно амбициозный план. Лоран хотел ни много ни мало полностью избавиться от всех громоздких и запутанных связей, накопившихся к тому времени, и предложить новую классификацию, основанную на четких, рациональных принципах ⁵⁹. Зацикленность на форме молекулы обрекала его на разногласия с другими химиками. Так что Лоран пытался найти какой-то компромисс и подладиться под их подходы: например, иногда свое “основное ядро” называл “основным радикалом”, а “производное ядро” – “производным радикалом”. Но все равно он подразумевал под этим нечто совершенно иное, чем Либих. Свой радикал Либих мыслил как сложное вещество, которое ведет себя как один элемент и во всех реакциях сохраняет постоянство. Прежде всего он думал о химической формуле, и роль радикала была важна для него с точки зрения равновесия при подсчете объемов углерода и водорода. Лоран же понимал под основным радикалом некое единое ядро, определяемое общей формой строения, которая сохраняется, даже когда отдельные атомы замещаются другими. Для Лорана одного лишь учета объемов углерода и водорода в химической формуле было недостаточно: важна была и их внутренняя организация. По его утверждению, форма и строение имеют не меньшее значение, чем состав ⁶⁰.

Париж, Коллеж де Франс, 1836

Повышенный интерес к внутреннему устройству молекул никогда не находил понимания у Дюма, и стойкая приверженность Лорана этой идее вскоре привела к дальнейшей порче отношений между ними. Это не предвещало Лорану ничего хорошего, так как Дюма мало-помалу становился самым влиятельным химиком в Париже. Тенар явно видел в нем преемника. Еще в 1832 году Дюма подменял Тенара на факультете наук, в 1835-м принял от него руководство кафедрой химии в Политехнической школе, а в 1836-м занял освобожденное Тенаром место в Коллеж де Франс ⁶¹.

Кроме того, в Коллеж де Франс отметили назначение Дюма, предложив ему выступить с курсом публичных лекций под названием “Лекции о философической химии”. В аудитории набивались толпы людей, желавших послушать, как молодое светило будет излагать свои взгляды на современную химию, сплетая историю и науку в нравоучительный, по существу, рассказ о поиске человечеством знаний. Главная мысль Дюма заключалась в том, что никогда и никому не следует допускать, чтобы теории опережали наблюдения. Мощь химии, заявлял он, состоит в ее “полнейшей вере в свидетельство чувств, в безграничном доверии к опыту, в слепом подчинении силе фактов” ⁶². Дюма призывал с особой осторожностью относиться к понятию “атомов”. Как и многие другие французские химики, он давно пользовался словом “атом”, воспринимая его как удобную условную единицу для обозначения пропорций разных элементов в веществах, участвующих в химических реакциях. Их еще любили называть “химическими атомами”, но наличие термина вовсе не обязательно подразумевало веру в “физические атомы”, то есть существование крошечных частиц. Напротив, часто французские ученые даже поднимали на смех тех, кто, подобно английскиому химику Джону Дальтону, трактовал атомы как реальные физические сущности, несмотря на то что их нельзя увидеть, потрогать и вообще хоть как-то обнаружить. Дюма презрительно отмахивался от доводов Дальтона и называл его рассуждения “порочным кругом” ⁶³. Вопрос об атомах, замечал Дюма, едва ли даже можно считать научным. Он не сыграл никакой роли в давней традиции экспериментов, которая имела огромное значение для развития химии. Скорее, этот вопрос уходит корнями к метафизическим размышлениям. Неслучайно, говорил Дюма, первым гипотезу о существовании атомов выдвинул древнегреческий философ Демокрит, причем в рамках дискуссии, плавно переползавшей на морально опасную территорию материализма и безбожия.

В одной из лекций Дюма отдельно упомянул Лорана – как пример того, что не стоит делать. Он подверг работы Лорана критике, посоветовал молодым химикам не следовать его примеру и замаскировал свой выпад под благонамеренное пожелание: “Давайте старательно избегать необоснованных предположений. Давайте всегда помнить, что создавать радикальные гипотезы без необходимости крайне опасно” ⁶⁴. Лоран был оскорблен до глубины души. (“Моей карьере нанесен удар, и теперь я откажусь от нее”, – так отреагировал Лоран, как только услышал о своей публичной порке ⁶⁵.) Он обратился к этому эпизоду и в своей следующей статье, выказав при этом чрезвычайно живые чувства, какие крайне редко можно встретить в академической работе. Он признавался, что его “очень больно задели” публичные нападки – тем более что послушать Дюма собралось множество прославленных людей, среди которых были и ученики самого Лорана. Он писал, что Дюма посоветовал ему “придерживаться одних только фактов”, но возражал, что не видит в этом смысла. “Если бы я полагал, что моя работа может привести лишь к нахождению нескольких новых соединений или к доказательству того, что в одном теле содержится на один или два атома больше, чем в другом, я бы немедленно забросил все это”. Единственное, что побуждает его продолжать работу, – это стремление найти истинную, пока еще сокрытую природу действительности. Лишь желание получить объяснение стоит за его деятельностью, в которой он “находит столь великое множество препятствий, которые приходится превозмогать, и столь скудную награду за труды” ⁶⁶.

Лоран принялся сводить свои идеи в некую обобщенную теорию, написал на их основе работу и представил как докторскую диссертацию на факультет наук. Он даже озаглавил ее “Общие соображения о физических свойствах атомов и об их форме”, явно бросая таким образом вызов Дюма ⁶⁷. В этой работе Лоран предлагал читателям представить основные формы молекул в виде четырехгранных призм. Было абсолютно понятно, что Дюма и Тенар такую работу “зарубят”, поэтому Лоран постарался заручиться расположением других преподавателей факультета наук. В итоге сформировался комитет из двух физиков – Пьер-Луи Дюлонга и Сезар-Мансюэта Депре – и минералога Франсуа Сюльписа Бёдана.

Узнав о предстоящей защите диссертации, Либих в письме из Гисена подал Дюма совет: раздавить Лорана, как клопа. Никогда нельзя оставлять насекомых без внимания, писал он, ведь они способны вбрызгивать яд понемножку. Он подстрекал Дюма ужесточить нападки на Лорана и его идеи, которые, по его мнению, представляли собой “настоящий санкюлотизм”. “Я бы ни за что не потерпел подобной наглости”, – писал Либих и предупреждал, что широкая публика, мало в чем смыслящая, когда-нибудь может прислушаться к Лорану и отвернуться от Дюма. Помешать этому можно было только одним способом: “Вы должны так крепко пнуть его, чтобы он даже не вздумал больше высовываться” ⁶⁸.

Лоран избрал рискованную стратегию: пытаться сделать карьеру в области химии, при этом разозлив почти всех авторитетных и влиятельных ученых-химиков. Но он расчитывал вскоре разбогатеть, причем настолько, что все станет ему нипочем. Он наконец-то получил выплату по заключенному соглашению о долевом участии в прибыли: их с Эдуардом Ложье доход составил 10 тысяч франков каждому. Для человека, который привык целую неделю как-то перебиваться на 80 франков, заработанных уроками, это было целое состояние. 15 марта 1836 года скончался Жан Ложье, отец Эдуарда, и парфюмерный дом был продан. Он сохранил прежнее название, Laugier Père et Fils, но перешел в руки некоего господина Рено, и тот нанял на должность директора лаборатории Эжена Русселя, предприимчивого сотрудника, который был на три года младше Лорана и Эдуарда. Вдова Жана, Катрин Дюфрейе, переехала в дом № 8 на той же улице, где продолжала продавать духи и принимать партии одеколона из Кёльна от Жан-Мари Фарины ⁶⁹. А Лоран с Эдуардом, надеясь приумножить свалившееся на них состояние, решили начать собственное дело в совсем еще молодой области химической промышленности.