Автор этих горестных строк отказывается описывать всеобщую сумятицу, последовавшую за сим театральным эффектом.

Итак, Мартен Латуш умер! Умер, как и его предшественники. Умер, так и не произнеся торжественную речь под куполом, ибо скончался в тот самый миг, когда собирался идти в Академию произносить ее. Умер, ибо вознамерился в конечном счете как и двое других, занять кресло монсеньора д’Абвиля.

Если возбуждение публики, сгрудившейся вокруг рычащей и воющей Бабетты, достигло границы, за которой начинается безумие, то возбуждение толпы снаружи, а вслед за ней и всего Парижа, едва ли оставалось в более разумных пределах.

Чтобы представить его себе во всей полноте, стоит перечитать газеты, появившиеся на следующий день после этой третьей по счету, но отнюдь не менее жуткой катастрофы. Довольно показательна в этом смысле редакционная заметка в газете «Эпоха», поскольку весьма точно отражает тогдашнее состояние умов.

Вот она:

«Счет продолжается! После Жана Мортимара, после Максима д’Ольнэ теперь и Мартен Латуш умирает на самом пороге Бессмертия, а кресло монсеньора д’Абвиля по-прежнему остается свободным! Новость о скоропостижной смерти третьего академика, попытавшегося сесть в кресло, которого так страстно добивался таинственный Элифас, облетела вчера весь Париж со скоростью и неудержимостью молнии. И можем ли мы, в самом деле, поступить лучше, нежели призвать себе на помощь саму грозу, чтобы описать неистовство, которое творилось в столице на протяжении нескольких часов, последовавших за этим невероятным событием! Воистину, некоторые были поражены словно громом небесным и, утратив рассудок, повалили на улицы, в кафе, в театр, в салоны, строя столь идиотские предположения, что мы невольно задавались вопросом: да полно, можно ли теперь в Граде-Светоче найти здравомыслящих людей, чтобы послушать их речи? О, мы вовсе не собираемся тратить попусту наше время, пересказывая все те глупости, которые они нам изрекли! Этот «Сар», Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс, должно быть, изрядно над ними потешался, сидя в своем подполье. Что касается нас, то мы в конце концов попросту рассмеялись. И теперь мы громко, во всеуслышанье провозглашаем наше твердое убеждение, которое после смерти Максима д’Ольнэ существовало лишь как предчувствие: Нет! Нет! И еще раз нет! Все эти смерти вовсе не естественны! Можно было удивиться первой, можно было колебаться в случае со второй, но будет преступлением усомниться в третьей! Однако уточним: когда мы утверждаем, что эти смерти не были естественными, мы вовсе не хотим внушить страх перед некоей оккультной силой, способной якобы нанести свой удар вопреки всем законам природы. Мы оставляем подобный вздор дамочкам из «Клуба Пневматистов», а сами обращаемся к прокурору Республики с категорическим требованием: «Здесь замешан убийца, найдите его!»

Пресса была почти единодушна, подчиняясь общественному мнению, суть которого сводилась к тому, что троих академиков отравили. Поэтому все требовали вмешательства властей, несмотря на то, что медики, обследовавшие тело покойного, утверждали, будто Мартен Латуш, вопреки своему здоровому виду, скончался от скоротечного одряхления организма, вызванного сильным истощением. Уголовная полиция, таким образом, была просто вынуждена начать расследование. Первым допрошенным свидетелем была, разумеется, старая Бабетта, которую в тот роковой день увезли из Академии без чувств. И вот в каких словах Бабетта, помышлявшая теперь лишь о том, чтобы отомстить за своего хозяина, рассказала об обстоятельствах действительно странной смерти бедняги Мартена Латуша.

«Хозяин-то мой последнее время только тем и занят был, что все сочинял это похвальное слово… Я сама слыхала, как он читал по бумажке об ихнем монсеньоре д’Абвиле, и еще о Мортимаре, и еще об этом д’Ольнэ, да так сладко, будто они ангелочки сахарные. А то, бывало, станет перед зеркальным шкапом кривляться, будто лицедей. Стыд-то какой, в его-то годах! В другое бы время я своего не упустила – рассмеялась бы ему прямо в глаза, да уж больно я тогда смущалась словами того колдуна, которого в Академию эту проклятущую не взяли… Колдун-то тех двоих уже сжил со свету, вот я все и думала, как бы он и моего хозяина как-нибудь не уморил. Я об этом и господину Непременнику говорила с глазу на глаз. Да только не послушал он меня, уж больно ему хозяина в то кресло заманить хотелось… Ну вот, я, как увижу, бывало, хозяина, как он слово это похвальное твердит, так и брошусь ему в ноги, колени обнимаю, реву, как дурочка, все умоляю отставку послать господину Непременнику. Были у меня дурные предчувствия, и вот, не обманули… Я ведь чем доказать могу: дня тогда не проходило, чтобы я игреца не встретила, который на шарманке играет. Я ведь из Родеза, уж я-то знаю, что игрецы не к добру, это после того как бедного господина Фюальдеса зарезали. Я и господину Непременнику это сказала, слово в слово, да только все зря, как об стенку горох… Вот я сама себе и наказала строго-настрого: Бабетта, не смей от хозяина ни на шаг отступать! И береги его до последней минуточки! А в тот день, как он похвальное слово читать затеял, я его на кухне у себя поджидала, дверь-то открыла и стерегу, когда он вниз спускаться начнет. А его все нету и нету… Уж с четверть часа прошло, я терпение потеряла… и вдруг, Господи!.. что слышу! Ту самую злодейскую песню! Музыку, которой господина Фюальдеса уходили! Да-да! Видать, игрец где-то неподалеку был, крутил свою вертушку! Меня аж пот прошиб. Что уж тут говорить, дурной это знак. Мне в свое время все уши прожужжали про то, как покойники плачут да жалуются. Так это еще страшней! Говорю себе: вот, Бабетта, час Академии пробил… смертный час! И глядь в окошко, нет ли игреца на улице, чтоб, значит, замолчать заставить… А на улице – никого! Я вон из кухни кинулась – в коридоре никого! И во дворе никого! А музыка все играет да играет. И ведь где-то совсем рядышком… может на лестнице игрец прячется? Никого на лестнице… А песня бедного господина Фюальдеса в уши так и лезет. И чем дальше иду, тем лучше слышу… В библиотеку вошла, и там мне почудилось, будто музыка прямо из-за книг доносится! А хозяина-то и нет! Ну, думаю, опять в своем маленьком кабинете сидит, куда я и ногой не ступала. Прислушалась… А злодейскую-то песню прямо в маленьком кабинете крутят! Ах ты, Господи, да разве может такое быть! К двери подхожу, а у самой сердце чуть не разрывается. Зову тихонько: сударь, сударь!.. А он не отвечает. Только песня эта все крутится… там… в кабинете… Ох, какая же она была грустная да тоскливая! Столько тоски, что и не дышалось, и слезы из глаз текли… словно она по всем тем плачет, кого с сотворения мира злодеи погубили… А я, чтобы с тоски этой смертной не упасть, за дверь схватилась, а та сама отворилась, и слышу я как бы громкий скрежет от верченья той рукоятки, что злодейскую музыку накручивала! Тут я, должно быть, с ног свалилась, прямо там, в маленьком кабинете. Но потом вдруг такое увидала, что это меня враз подняло и столбом поставило! Вижу, куча инструментов всяких, которые я и в глаза не видывала, они туда и попали-то, небось, попущеньем самого дьявола, не иначе. А хозяин мой склонился над игрецовой шарманкой… Ох! Я ее тотчас узнала – та самая, что злодейскую песню крутила! А хозяин мой еще за рукоятку держится. Кинулась я к нему, отнимать, он ее и выпустил. А сам как грохнется оземь во весь рост… Бряк! И все… Подхожу… а хозяин мой… бедный… уж и не дышит. Мертвый. Это его мертвящая песня сгубила!»

Этот рассказ, весьма сходный с тем, что распространяли исподтишка некоторые завсегдатаи «Клуба пневматистов», произвел на умы весьма странное действие, ибо общественное мнение оказалось ничуть не удовлетворено чересчур, на его взгляд, естественными объяснениями, полученными в результате расследования этого странного происшествия.

Расследование, в частности, преподносило Мартена Латуша как настоящего маньяка, который буквально вырывал у себя кусок изо рта, чтобы тайком пополнять свою коллекцию. Говорилось даже, что он лишал себя тех обедов, на которые старая экономка порой выдавала ему деньги, убежденная им, что он пообедает в городе. Эти несколько медяков он тут же транжирил у антикваров и торговцев старыми музыкальными инструментами.

Таким образом, со всей очевидностью вытекало, что старинная шарманка попала к нему в дом по недосмотру Бабетты. А упал он именно в тот момент, когда решил опробовать инструмент и взялся за его рукоятку. Упал, сраженный, наконец, режимом крайнего воздержания, к которому принуждал себя долгие годы.

Но эта версия, казавшаяся слишком уж простой и незатейливой, была отвергнута, и газеты требовали, чтобы полиция взялась за розыски «игреца».

К несчастью, этот загадочный персонаж оставался столь же неуловимым, как и сам Элифас. Из чего тут же воспоследовали, как того и надо было ожидать, вздорные репортерские утверждения, будто Элифас и «игрец» – одно и то же лицо.

Однако опровергнуть их во всеуслышанье так никто и не решился, ибо по-прежнему оставалось неразъясненным это ужасное совпадение – три смерти подряд. И если каждая из них в отдельности еще могла сойти за естественную, то все вместе они вызывали ощущение кошмара.

Наконец, общественность потребовала произвести вскрытие всех троих. На эту крайность долго не могли решиться. Но, несмотря на противодействие видных шишек Академии, совсем еще свежие гробы с останками Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ все-таки были извлечены на свет Божий.

Судебная экспертиза не обнаружила ни малейших признаков отравления. Тело Жана Мортимара вообще не предоставило медикам ничего, заслуживающего внимания. Но на лице Максима д’Ольнэ оказалось возможным усмотреть крошечные язвочки, мимо которых при любых других обстоятельствах попросту прошли бы, не обратив внимания, так как они казались естественным дефектом кожного покрова. Но при желании их можно было счесть за легкие ожоги, оставившие на лице неясный, как бы звездчатый след. Во всяком случае, двое медиков из трех утверждали, что при особо пристально рассмотрении он напоминает им солнечную корону. Третий же вообще ничего не увидел.

Равным же образом было подвергнуто обследованию и тело Мартена Латуша. Тут тоже не было найдено ничего, кроме следов носового кровотечения, признаки которого обнаружились и во рту. Короче, в носу и в уголках рта были найдены крошечные капельки запекшейся крови, с той стороны, на которую свалился труп.

Разумеется, это кровотечение могло быть всего лишь последствием удара тела о паркет, но взбудораженные умы тотчас придали этим ничтожным признакам весьма таинственное значение, которым и подпитывали жутковатую, уже готовую воспарить над толпой легенду о трех умертвлениях.

Эксперты столь же добросовестно обработали и оба письма с угрозами, которые были вручены в Академии двум первым соискателям. И эксперты дружно заявили, что написаны они вовсе не рукой Элифаса де ла Нокса, образчиками почерка которого они заблаговременно запаслись. Разумеется, и тут нашлись скептики, заявившие, что эксперты, дескать, слишком часто ошибаются, утверждая, что почерки принадлежат одному лицу, так разве не могут они ошибаться, утверждая, что те принадлежат разным лицам?

Наконец, оставалась еще шарманка. Некий эксперт-антиквар, через руки которого в свое время проходил даже более-менее подлинный Страдивари, по собственному почину вызвался осмотреть инструмент.

Ему это было позволено в надежде, что мнение опытного специалиста поможет успокоить смятенные умы, вообразившие, будто этот ветхий ящик, игравший музыку, когда бедный Мартен Латуш испускал дух, вовсе не был обыкновенной шарманкой, и что такой человек, как Элифас, вполне мог спрятать в нем орудие, или, того лучше, некое таинственное средство своего преступления.

Антиквар основательно обследовал шарманку и даже сыграл на ней «мертвящую песню», как выразилась Бабетта.

– Ну как? – спросили его. – Это такая же шарманка, как и прочие?

– Нет, – ответил тот, – вовсе не такая, как прочие… Это одна из самых любопытных и старинных штуковин в своем роде. К нам она попала, видимо, из Италии.

– Но, в конце концов, обнаружили вы в ней что-нибудь ненормальное?

– Нет, ничего ненормального я в ней не обнаружил.

– Считаете ли вы, что эта шарманка могла быть орудием преступления?

– Ничего об этом сказать не могу, – весьма уклончиво ответил антиквар, – я ведь не был там, когда раздался «громкий скрежет от верченья рукоятки, что накручивала злодейскую песню».

– Но вы, стало быть, считаете, что там произошло преступление?

– Хм! Хм!

Напрасно приставали к этому человеку, чтобы он выразился яснее или хотя бы объяснил, что хотел сказать этим «Хм! Хм!» Он продолжал твердить «Хм! Хм!» и все тут.

Кончилось тем, что этот эксперт со своими хмыканьями привел умы в еще большее смущение.

Он, кстати, занимался еще и продажей картин. Звали его г-н Гаспар Лалуэт.