Великий день настал. Он был назначен Академией через две недели после торжественных похорон Максима д’Ольнэ. Достопочтенное Братство не желало, чтобы еще более усугублялось и без того неловкое положение, в котором оно очутилось после неожиданной кончины двух соискателей. Приближалась развязка, которая должна была положить конец всем тем нелепым слухам, которые распускали ученики и последователи Элифаса де ла Нокса, а также друзья прекрасной г-жи де Битини и «Клуб Пневматистов» (от «пневма» – душа) в полном составе. Что касается самого Сара, то он, казалось, стерся с поверхности земли. Во всяком случае, все усилия, направленные на его розыск, ни к чему не привели. Свора репортеров, пущенная по его следу, вернулась совершенно обескураженная. В конце концов это навязчивое отсутствие стало главным поводом для беспокойства, ибо из него со всей очевидностью следовало, что Сар скрывался. Но вот почему он скрывался?

С другой стороны, было бы несправедливым утаить, что здравые головы, оправившись от первого, или, точнее, от второго потрясения, которое заставило их слегка закружиться (а впрочем, где вы найдете такие головы, которые, даже находясь в отменном здравии, не кружатся порой?), так вот, говорю я, здравые головы, как только кризис миновал, вновь обрели идеальное равновесие.

Таким образом, самым уравновешенным из людей стал г-н Ипполит Патар. Он даже вновь вернул себе розовую окраску.

Но когда великий день, наконец, настал, любопытство и тех, и других, и умных, и глупых, будто сорвалось с цепи.

Толпа, устремившаяся на штурм Академии, сначала заполнила ее до самого купола, после чего продолжала вести бои на подступах, выплескиваясь на набережные и прилегающие улицы, воспрепятствовав всякому движению по ним.

Внутри, в зале публичных заседаний, давка была невероятная; все стояли, тесно прижавшись друг к другу, и мужчины, и женщины. По мере того как истекали минуты, предшествующие открытию торжественного заседания, тишина, повисшая над несметной толпой, становилась все более гнетущей, все более зловещей.

Было, кстати, замечено, что прекрасная г-жа де Битини воздержалась от присутствия на церемонии. Многие видели в этом самые жуткие предзнаменования. Конечно, если было суждено чему-то случиться, то она очень хорошо сделала, что не явилась, иначе толпа, которую уже овевал ветерок безумия, разорвала бы ее в клочки.

На том самом месте, которое эта дама занимала на прошлом заседании, помещался теперь некий опрятный господин с обывательским брюшком, приятную округлость которого обрамляла красивая толстенькая цепочка массивного золота. Он стоял, засунув кончики пальцев обеих рук в жилетные карманы. Лицо его, пожалуй, трудно было назвать лицом гения, но и глупым оно тоже не было, отнюдь нет. Поскольку он не прибегал ни к каким парикмахерским уловкам, его лысоватый лоб производил даже впечатление довольно высокого, хотя и не был таковым от природы. На его простецком носу красовались очки в золотой оправе. Хотя г-н Гаспар Лалуэт (а это был именно он) вовсе не страдал близорукостью, ему нравилось внушать окружающим мысль, что зрение его ослабело от непомерных литературных трудов, как это частенько случается с великими писателями.

Он волновался ничуть не меньше всех этих людей, набившихся в зал, и проявлялось это в небольшом нервном тике, который самым забавным образом заставлял дергаться его бровь. Он не отрываясь смотрел на возвышение, с которого Мартену Латушу предстояло произносить свою речь.

Минута! Еще одна минута!.. И тогда председатель откроет заседание. Если только… если только Мартен Латуш явится на него, поскольку его до сих пор нет. И напрасно пока ожидают его воспреемники, стоя у дверей, обеспокоенные, огорченные, крутя головами по сторонам.

Неужели в последний миг он отступит?

Вот о чем думал г-н Ипполит Патар, который при одной этой мысли вновь наливался всей своей лимонной желтизной.

О Боже, что за жизнь! Что за мука для непременного секретаря!

Ведь вот, полюбуйтесь, нашелся же один такой непременный секретарь, который хотел бы видеть эту церемонию уже завершенной… счастливо завершенной!

Внезапно г-н непременный секретарь вскакивает со своего места, вытягивает ухо по направлению к дверям, прислушивается к смутному пока еще гулу, который доносится снаружи… вот он приближается… приближается… О, наверняка это гул воодушевления, встречающий прибытие Мартена Латуша!

– Это он! – говорит вслух г-н Патар.

Вот в гуле уже стало возможным различить выкрики, ропот, смятение бушующей толпы, нарастающие в угрожающей пропорции. И это отнюдь не успокаивало собравшихся в зале.

Но никто так и не мог понять, что же происходит там – снаружи!

И весь зал, который до этого мгновения судорожно дышал сотнями и сотнями грудей, охваченный единым порывом, вдруг затаил дыхание.

Казалось, гроза сгустилась под куполом… И тут человеческий поток ударил снаружи о стены, с грохотом распахнул двери, хлынул в зал, сметая на своем пути гвардейцев караула. И обособилось в этом реве, в этом гуле, нечто вроде отдельного человеческого голоса. Голос издавал нескончаемый, низкий и страшный вой.

Г-н Патар почувствовал, как волосы встают дыбом на его голове.

Ибо он увидел, как в зал ворвалось некое человекоподобное существо, похожее больше на комок тряпья – со спущенными юбками, с разодранным корсажем, с прической Горгоны Медузы, из которой скрюченные пальцы клочьями выдирали всклокоченные волосы. А из неразличимого на лице рта неслось жуткое завывание:

– Господин Непременни-и-ик! Господин Непременни-и-ик! Он помер! Помер! Это вы мне его убили!