Несколько дней спустя, в три часа пополудни, некий пассажир лет сорока пяти, с забавно выступающим брюшком, которое украшала красивая толстенькая цепочка массивного золота, вышел из вагона второго класса на платформе Ла Варенн-Сент-Илер.

Тщательно укутавшись в складки своего просторного пальто-накидки, поскольку стояли холода, и перекинувшись парой слов с проводником, проверявшим билеты, он двинулся по главной улице городка, достиг по ней берега Марны, перешел через мост и свернул направо с дороги, ведущей в Шеневьер.

Прошагав вдоль берега примерно с четверть часа, он остановился и осмотрел окрестности. Он только что миновал последние дачи обитателей городка, пустовавшие с лета, и находился теперь в местности совершенно плоской и пустынной. Бескрайнее, белое от недавно выпавшего снега пространство начиналось у самых его ног и терялось в мутной дали. И человек на снегу в своем пальто-крылатке, полы которого оживлялись его мерной поступью, был похож на большую черную птицу.

Далеко-далеко виднелась островерхая крыша одинокого дома, окруженного группой деревьев, которые из-за снега, лежавшего на них, почти совершенно сливались с пейзажем. Наш путешественник, однако, приметил это уединенное жилище и недовольно пробормотал в морозный воздух что-то про «чокнутых», которые решаются жить в таком месте в такое время. Тем не менее, он ускорил шаг, но продолжал двигаться все так же бесшумно, поскольку был обут в резиновые калоши.

Его обволакивало огромное, совершенно белое безмолвие.

Было примерно около четырех часов, когда человек добрался, наконец, до деревьев. Здание, окруженное этими деревьями, помещалось за высоким забором, солидные решетчатые ворота были заперты.

Вокруг, насколько охватывал взгляд, не было видно никакого другого жилья.

К воротам был проведен электрический звонок. Человек позвонил, и тотчас же два огромных пса, два настоящих цербера, выскочили откуда-то с той стороны решетки с диким рычанием, вырывавшимся из их черных глоток. Они проявляли такую бешеную злобу, что, не будь между ними и нашим путником железной преграды, нам наверняка пришлось бы оплакивать несчастье.

Человек в крылатке отскочил назад, предпочитая, несмотря на решетку, держаться от этих зверюг подальше.

Тут чей-то жутковато гортанный голос прикрикнул: «Аякс! Ахилл! На место, грязные твари!» И показался великан.

О! Это действительно был великан, существо совершенно чудовищное! Метра два в высоту, может, даже два с половиной, если бы выпрямился во весь рост. Но сейчас он шагал, слегка ссутулившись, опустив по привычке тяжеленные плечи. Голова у него была совершенно круглая, остриженная под гребенку. Лицо перечеркивали висячие гуннские усы. Что же касается его физиономии в целом, то она внушала такие же опасения, что и морды грызущих решетку псов. Он схватил их за ошейники своими невероятными ручищами, заставил ослабить хватку и отбросил назад, словно щенков.

Посетитель слегка задрожал (о, пустяки, просто легкий озноб, на ветру было не слишком тепло) и пробормотал сквозь зубы:

– Меня, конечно, предупредили насчет собак, но никто почему-то ни словом не обмолвился о великане!

Меж тем чудище (мы говорим о великане) приблизило свою зверскую рожу к решетке.

– К-т-т-м? – промычало оно.

Посетитель догадался, что это должно означать «кто там?» и, соблюдая почтительную дистанцию, ответил:

– Я бы хотел поговорить с господином Лустало.

– Ч-г-в-м-н-д?

Посетитель, обладавший, очевидно, хорошей сообразительностью, опять догадался, что на сей раз это означает «чего вам надо?»

– Передайте ему, что это срочно. По делам Академии.

И он протянул свою визитную карточку, которую держал наготове в кармане пальто. Великан взял карточку и удалился, бурча что-то себе под нос. Шел он в сторону крыльца, которое, видимо, вело к главному входу в здание. Сразу же вернулись Аякс с Ахиллом и, просунув свои ужасные морды сквозь прутья решетки, стали молчаливо изучать посетителя налитыми кровью глазами. Казалось, они кусок за куском оценивают свой законный обед, по какому-то недоразумению оказавшийся вне пределов досягаемости.

Посетитель, на которого этот бесцеремонный осмотр произвел сильное впечатление, отвел взгляд, отошел на несколько шагов и потоптался там в неуверенности.

– Я знал, – сказал он сам себе, – что придется запастись терпением. Но не думал, что мне понадобится еще и все мое мужество.

Он глянул на часы и продолжил свой монолог, словно надеясь звуками собственного голоса отогнать навязчивые мысли о трех чудовищах, охранявших это уединенное жилье.

– Еще не поздно, – сказал он. – Тем лучше!.. Похоже, я могу проторчать здесь и час, и два, и три… прежде чем он меня примет. Говорят, он не любит прерывать по пустякам свои опыты и запросто может о вас позабыть… Великому Лустало все прощается!

Эти несколько фраз позволяют нам оценить радостное удивление посетителя, когда он неожиданно увидел, что к нему по дорожке от дома спешит никакой не великан, а сам великий Лустало, собственной персоной!

Великий Лустало, честь и слава мировой науки, был весьма мал, то есть заметно ниже среднего роста.

Мы-то уже знаем, что вне своих ученых занятий он был равнодушен и рассеян, присутствуя в кругу людей лишь как далекая и отстраненная тень, безразличная ко всему, что не касалось его науки. Эта общеизвестная черта Лустало не осталась, видимо, безызвестной нашему посетителю, ибо он был изумлен до крайности, видя великого маленького ученого мужа, поспешавшего к нему навстречу во всю прыть своих крохотных ножек. Подбежав к решетке, он приветствовал посетителя такими словами:

– Это вы господин Гаспар Лалуэт?

– Да, мэтр… это я… к вашим услугам… – промямлил г-н Лалуэт, сорвав с головы мягкую фетровую шляпу и отвешивая подобострастный поклон. Надобно заметить, что по особым случаям эксперт-антиквар всегда напяливал на себя пальто-крылатку и мягкую фетровую шляпу, чтобы как можно больше походить на знаменитых литераторов прошлого, таких, например, как лорд Байрон, или как Альфред де Виньи со своим сыном Чаттертоном[25]. Ведь он более всего на свете почитал изящную словесность и даже сам, если помните, был «отмечен Академией».

Маленькая, улыбающаяся и розовая физиономия великого Лустало показалась меж устрашающих морд огромных церберов и почти вровень с ними. О, это было зрелище!

– Стало быть, вы тот самый эксперт, который осматривал шарманку? – спросил великий Лустало, чьи маленькие глазки, обычно затуманенные каким-нибудь высоконаучным мечтанием, стали вдруг против обыкновения живыми и проницательными. Он с любопытством моргал ими, изучая посетителя.

– Да, мэтр… это я!

Новый поклон, новый взмах шляпой в морозном воздухе.

– Ну что ж, входите… Здесь стоять, пожалуй, холодновато.

И великий Лустало без единого признака рассеянности отодвинул внутренний засов, запиравший решетку.

«Входите!» Легко сказать… если Ахилл с Аяксом твои друзья. Едва решетка открылась, псы вскочили со своих мест, и бедный г-н Лалуэт уже решил было, что настал его последний миг, но тут Лустало прищелкнул на них языком, и оба цербера, рванувшиеся к вожделенной жертве, тут же остановились.

– Не пугайтесь моих собачек, – сказал он. – Они у меня кроткие, как ягнята.

И правда, Аякс и Ахилл ползали сейчас по снегу на брюхе, облизывая руки своему хозяину.

Г-н Гаспар Лалуэт героически переступил через порог. Лустало в свою очередь поприветствовал гостя, потом запер решетку и пошел впереди, указывая дорогу к дому. Оба пса последовали за ними, и г-н Лалуэт не смел даже обернуться из страха каким-нибудь неловким движением побудить их к нападению или игре, которая, учитывая их размеры, привела бы к не менее плачевным и непоправимым последствиям. Таким образом они достигли крыльца и поднялись на него.

Дом г-на Лустало при ближайшем рассмотрении оказался большим и красивым сельским особняком, надежно сложенным из кирпича и песчаника. Усадьба, кроме собственно дома, включала в себя также несколько построек поменьше в саду и во дворе, возведенных, без сомнения, ради необъятных научных изысканий Лустало, уже совершивших подлинный переворот в физике, химии, медицине, во всех тех сомнительных теориях, положенных человечеством по собственному косному невежеству в основу предрассудка, гордо именуемого им наукой.

Особенностью великого Лустало было то, что он всегда работал в одиночку.

Его характер, довольно подозрительный, совершенно не выносил какого бы то ни было сотрудничества.

И он жил в этом уединенном доме круглый год с единственным слугой, тем самым великаном по имени Тоби, и с двумя собаками. Все об этом прекрасно знали и не удивлялись. Гений имеет право на уединение.

Г-н Гаспар Лалуэт, по прежнему следуя за хозяином, попал в тесный вестибюль, к подножию лестницы, ведущей на верхние этажи.

– Я провожу вас в гостиную, – сказал великий Лустало. – Нам там будет удобнее беседовать.

И он стал подниматься по лестнице. Г-н Лалуэт, само собой, последовал за ним, а оба пса замыкали шествие.

Миновав второй этаж, они стали взбираться на третий. Там они и остановились, поскольку четвертого этажа попросту не было. Гостиная великого Лустало помещалась, таким образом, под самой крышей. Толкнув дверь, они вошли в нее. Это была комната с голыми стенами, совершенно пустая, если не считать круглого одноногого столика и трех соломенных стульев. Обе собаки вошли следом.

– Чуть высоковато! – заметил великий Лустало. – Но, знаете ли, бывают такие бесцеремонные посетители, что ничуть не стесняются шуметь… ходят туда-сюда, топают, будто у себя дома. Вот я их и оставляю на чердаке, так они мне не мешают, когда работаю в подвале. Ну садитесь же, дорогой мой господин Лалуэт. Уж и не знаю, что привело вас ко мне, но буду чрезвычайно счастлив доставить вам удовольствие. Я узнал из газет, которые читаю от случая к случаю…

– Ах, дорогой мэтр, я их и вовсе не читаю! Сам, по крайней мере. Госпожа Лалуэт порой читает их мне… таким образом, я не теряю времени зря и вместе с тем держусь в курсе всех событий, которые…

Он не докончил. Ибо поведение великого Лустало, столь любезного секунду назад, внезапно его встревожило. Маленькая персона великого мужа вдруг застыла на стуле, как восковая, а глаза, только что живые и мигающие, вдруг сделались неподвижными и напряженными. Это были глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека.

И в тот же миг оба пса, поместившиеся по обе стороны г-на Лалуэта, разинули свои чудовищные пасти и испустили протяжный, жалобный вой, словно выли по покойнику.

Ошарашенный и несколько даже напуганный г-н Лалуэт, которого, впрочем, нелегко было сбить с толку и лишить хладнокровия, поднялся на ноги. Рядом с ним великий Лустало каменел на своем стуле и все еще, казалось, прислушивался к чему-то, доносящемуся издалека. Но, наконец, он вернулся к действительности с другого конца света, вскочил с неожиданной резвостью чертика из табакерки и принялся колотить собак своими крошечными кулачками, чтобы те умолкли.

Потом, повернувшись к г-ну Лалуэту, опять усадил его и заговорил уже гораздо более суровым и даже неприятным тоном:

– Ну! Поторопитесь! У меня нет лишнего времени. Говорите же!.. Это дело, касающееся Академии, достойно всяческих сожалений. Три смерти подряд… весьма возвышенные, впрочем. Но я-то тут причем? Я ведь ничем не могу помочь, не так ли? Будем надеяться, что это не повторится! Иначе до чего мы докатимся? – как говорит этот добрейший господин Патар. Расчетов по теории вероятностей будет совершенно недостаточно, чтобы объяснить четвертую естественную смерть. Конечно, если бы Французская Академия, в которой я имею честь состоять, существовала хотя бы десять тысяч лет! За десять тысяч лет нечто подобное еще могло бы как-то… Нет! Три – это даже больше, чем достаточно! Пора совершенно успокоиться! Но говорите же, господин Лалуэт, я вас слушаю! Это вы, значит, исследовали ту шарманку? Вы тогда сказали… я где-то читал… да, вы сказали «Хм! Хм!» Что вы, собственно, имели в виду?

И, смягчившись, он добавил почти простодушно:

– Очень любопытная история с этой «мертвящей песнью», правда?

– Вы полагаете? – осмелился наконец ввернуть слово г-н Гаспар Лалуэт, старавшийся не думать о двух здоровенных сторожевых псах, которые не сводили с него глаз. – Но, дорогой мэтр, именно из-за этого я и осмелился побеспокоить вас. Из-за этого… и еще из-за Тайны Тота, раз уж вы читаете газеты.

– О, я всего лишь бегло их просматриваю, господин Лалуэт. У меня ведь нет госпожи Лалуэт, чтобы читать их мне. А я люблю терять время попусту не больше вашего, соблаговолите поверить на слово. И, тем не менее, я понятия не имею, что такое ваша Тайна Тота!

– Ах, увы, она не моя! Иначе я, похоже, сделался бы властелином Вселенной. Но, впрочем, я готов объяснить вам, в чем она состоит…

– Прошу прощения, сударь, прошу прощения, не будем отвлекаться. Однако, разве существует какая-то связь между мертвящей песнью и Тайной Тота?

– Без сомненья, дорогой мэтр, иначе бы я не осмелился побеспокоить вас!

– В конце концов, сударь, куда вы клоните? Какова вообще цель вашего визита ко мне?

– Всего лишь спросить вас, как самого великого ученого: способно ли какое-либо существо, обладающее Тайной Тота, убить какое-нибудь другое существо, используя для этого средства, неизвестные остальным людям? Что бы я хотел знать, я, Гаспар Лалуэт, которого обстоятельства этой мрачной истории призвали высказать свое слово в качестве эксперта, и, собственно, ради чего я и явился к вам… так вот… Жан Мортимар мог быть убит? Максим д’Ольнэ мог быть убит? Мартен Латуш…

Не успел г-н Лалуэт доформулировать свою тройную гипотезу, как вдруг Аякс и Ахилл вновь разинули свои чудовищные пасти и оттуда вырвался еще более тоскливый «вой по покойнику». Сидящий напротив великий маленький Лустало опять окаменел, и у него опять сделались глаза человека, который пытается расслышать нечто, доносящееся издалека. При этом он побелел, как полотно. Но на сей раз он даже не пытался заставить умолкнуть своих ужасных псов, и г-ну Лалуэту совершенно явственно послышался кроме этого воя другой, еще более ужасный, еще более тоскливый и отвратительный, но который, тем не менее, мог быть человеческим.

Разумеется, это была всего лишь иллюзия, эхо, быть может, потому что стоило псам умолкнуть, как тотчас же умолкло и то, что казалось человеческим воем.

Глазки великого Лустало опять оживились, замигали, и он сказал с коротким, суховатым покашливанием:

– Разумеется, они не были убиты. Это просто невозможно.

– Правда? Невозможно? Это сказал сам великий Лустало! И нет никакой Тайны Тота?

Великий Лустало при этом потер кончик носа и хмыкнул:

– Хм! Хм!

Его глаза опять затуманились, сделались рассеянными, далекими. Г-н Лалуэт еще что-то говорил, но уже было очевидно, что Лустало его не слышит, не видит, быть может, даже не помнит о его существовании.

И он действительно настолько прочно забыл о присутствии своего гостя, что преспокойно встал и, не сказав ни единого слова – ни прощания, ни извинения – преспокойно вышел, закрыв за собой дверь, оставив, таким образом, г-на Лалуэта в полном одиночестве, если не считать его ужасных стражей.

Г-н Лалуэт тоже направился было к двери, но обнаружил между нею и собой Аякса с Ахиллом, которые дали ему понять, что возражают против любого его шага в том направлении.

Несчастный уступил и, будучи окончательно сбит с толку, позвал на помощь.

Но был вынужден умолкнуть, так как выяснилось, что и голос его обладает свойством приводить в раздражение собак, которые при каждом звуке показывали ему чудовищные клыки.

Тогда он ретировался к окну. Открыл его. Сказал про себя: «Если замечу проходящего великана, подам ему знак. Совершенно очевидно, что великий Лустало попросту забыл меня здесь с этими собаками».

Но он не увидел ни одной живой души. Внизу простиралась настоящая снежная пустыня, и никого не было ни во дворе, ни в саду, ни в поле… Меж тем стремительно надвигалась ночь, как это всегда бывает в такое время года.

Несмотря на холод от окна, он обливался липким потом. Его обуревали тысячи самых мрачных предчувствий. Он обернулся. Псы молча следили за ним, закрыв свои ужасные пасти. У него появилась дерзкая мысль погладить их. Пасти тотчас же снова распахнулись. Он отдернул руку. Пасти захлопнулись.

И тут вдруг, пока псы не успели снова раскрыть свои чудовищные глотки, он опять услышал, на этот раз совершенно отчетливо, душераздирающий человеческий вопль – без всякого сомнения человеческий, до умопомрачения человеческий. Казалось, он заполнил собой все пространство вокруг, и от него кровь стыла в жилах. Г-н Лалуэт снова бросился к окну, вгляделся в темнеющее пространство, белое и совершенно пустынное, в котором отзывался эхом лишь этот дикий вопль… И тут его слух до предела заполнил сдвоенный вой стерегущих его исчадий ада, с новой силой принявшихся голосить по неведомому покойнику. И г-н Гаспар Лалуэт без сил рухнул на свое сиденье, зажав уши руками, чтобы не слышать этого невыносимого завывания. А чтобы не видеть устрашающе оскаленные пасти, он вдобавок зажмурил глаза.

Он приоткрыл их, лишь почувствовав, что стукнула дверь. Это вернулся Лустало. Псы умолкли. Умолкло все. Вообще, если бы не эти вопли, дом ученого был бы самым беззвучным местом на свете.

Великий Лустало любезно извинился:

– Прошу прощения, что покинул вас на минутку. Знаете, когда ставишь какой-нибудь опыт… Впрочем вы, как я вижу, не скучали – Аякс и Ахилл составили вам компанию. Настоящие комнатные собачки! – при этом он весьма странно усмехнулся.

– Дорогой мэтр, – ответствовал несколько дрожащим голосом г-н Лалуэт, понемногу оправляясь от потрясения, – … дорогой мэтр, я только что слышал какой-то жуткий крик…

– Быть того не может! – воскликнул удивленный Лустало. – Здесь?

– Здесь.

– Но здесь никого нет, только я да старый Тоби. А с ним я только что расстался.

– Тогда, значит, это где-то в окрестностях.

– В окрестностях? Ба! Наверняка какой-нибудь браконьер на берегу Марны. Затеял драку с лесничими. Но вы и впрямь кажетесь мне взволнованным. Ну же, полно, Лалуэт. Ничего серьезного, придите в себя! Погодите, я закрою окно. Ведь мы же дома, здесь нас никто не тронет. Давайте поговорим как здравомыслящие люди. Вот вы, например… Разве вы немножечко не рехнулись, притащившись сюда спрашивать меня – меня! – о том, что я думаю о Тайне Тота и об этой… злодейской песне? Все эти события в Академии чрезвычайны сами по себе. И не стоит усугублять их чрезвычайность всякими дурацкими выдумками про этого Элифаса… де Тайбура… или как-его-там-знать-не-хочу! как говаривал наш превосходнейший господин Патар. Он ведь заболел, кажется, этот бедняга Патар?

– Сударь, мне посоветовал обратиться к вам господин Реймон де ла Бесьер!

– Реймон де ла Бесьер – старый дурак! Дружок этой Битини… Пневматист… Они там у нее небось столоверчением занимаются! И после этого он еще смеет называть себя ученым! Уж он-то, вроде, должен был бы знать, чего стоит эта Тайна Тота. Так вы говорите, это он вас ко мне послал? Зачем?

– Ну… он… Я пошел к нему, потому что тогда было много всяких разговоров… о Тайне Тота. И никто толком не знал, что это такое. А надо вам сказать, что этот Элифас, над которым все сперва потешались, стал вдруг всем внушать страх. У него в лаборатории делали обыск, на улице Юшет… и вот там… среди прочих загадочных вещиц обнаружили какие-то формулы… И они оказались не больно-то просты, потому что там было порядком намешано всякой физики и химии… Но, похоже, с помощью этих формул можно поразить человека на расстоянии. Насмерть поразить!

– Ну, нечто в этом роде уже давно изобретено. Рецепт пушечного пороха, например.

– Да, конечно, но этот рецепт всем известен. А вот та формула, похоже, никому не известна, а она-то и есть самая опасная из всех! Она-то и называется Тайна Тота! Она была написана на всех стенах лаборатории на улице Юшет. Тогда-то и обратились к господину де ла Бесьеру, который является одним из самых блистательных наших египтологов, с тем, чтобы он разъяснил, наконец, что же такое Тайна Тота. И вот что он ответил, дословно: «Тайна Тота содержит заклинание, которое звучит так: Да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!»

– До чего же самонадеянный и наглый тип этот старикашка Тот! – заметил великий Лустало, покачав головой, не то насмешливо, не то серьезно.

– Если верить на слово господину Реймону де ла Бесьеру, в Тоте следует видеть первоизобретателя магии. Греки называли его Гермесом, то ли дважды, то ли трижды величайшим. И формулу его тайны обнаружили в Саккаре, на стенках погребальных камер в пирамидах пятой-шестой династий. Это древнейшие из дошедших до нас текстов. И эта грандиозная формула была окружена другими, помельче, предохраняющими от укуса змей, скорпионов, и вообще от нападения всяких тварей, которые способны зачаровывать свою жертву взглядом.

– Мой дорогой господин Лалуэт, – заявил великий Лустало. – Вы вещаете как по писаному. Слушать вас одно удовольствие.

– Мой дорогой мэтр, просто я от природы наделен превосходной памятью. Но право же, мне это не принесло никакого проку. Увы, я невежественнейший из людей, и пришел смиренно просить вас, великого ученого, чтобы вы высказали свое мнение об этой пресловутой Тайне Тота. Господин Реймон де ла Бесьер, например, не скрывает, что обнаруженное в гробнице заклинание, относящееся к Тайне Тота, сопровождалось какими-то загадочными знаками, вроде наших химических и алгебраических символов. Над ними безуспешно ломали голову целые поколения египтологов. И еще он сказал, что эти самые знаки, дающие могущество, завещанное Тотом, удалось расшифровать Элифасу де ла Ноксу. Он сам якобы не раз утверждал это, да и в бумагах его во время обыска на улице Юшетт была найдена некая рукопись, озаглавленная «От могущества прошлого – к могуществу будущего». И все это позволяет предполагать, что он действительно постиг сомнительную науку древних мудрецов. Знаете ли вы, дорогой мэтр, что египетские жрецы времен Первого Царства[26] уже были знакомы с электричеством?

– Парень, ты просто шикарен, – осклабился Лустало. Потом он вдруг согнулся наподобие вопросительного знака и дотянулся кончиками пальцев до кончиков своих ног. – Впрочем, давай, шпарь дальше, ты меня забавляешь…

У господина Лалуэта аж дух перехватило от подобной вульгарной фамильярности. Но, поразмыслив, он решил, что гению трудно удержать себя в тесных рамках обывательской вежливости, предписанной людям заурядным. И он, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Этот господин Реймон де ла Бесьер был весьма убедителен, рассказывая все это. Он даже добавил: «Жрецы, вполне вероятно, были очень сведущи во всем, что касается неизмеримых сил дематериализации материи, то есть того, к чему нам пока довелось едва лишь прикоснуться. И они, должно быть, умели даже управлять этими силами, что открывало перед ними совершенно неограниченные возможности».

Великий Лустало отпустил носки своих маленьких ножек и стремительно распрямился, словно лук, едва не ткнувшись головой в подбородок г-на Лалуэта. Он сказал, потирая себе кончик носа:

– Ты все сказал, толстяк?

Г-н Лалуэт и ухом не повел. Он продолжил:

– Понимаю, все это наверняка кажется вам смешным, дорогой мэтр…

– Мели, мели, пустомеля…

– Но я вовсе не сержусь, – тут же добавил он, любезно улыбаясь дорогому мэтру, – видя, как вы воспринимаете это в подобном тоне. Однако, представьте себе, что на меня все это произвело в конце концов определенное впечатление, впрочем, не на меня одного. Вы же сами знаете, как это случилось. И вот, едва стали известны слова заклинания Тота: «да поразит тебя смерть через глаза твои и нос, уши и рот, ибо так повелеваю Я – властелин воздуха, света и звука!», как сразу же нашлись люди, готовые все объяснить.

– Ах, вот как!

– Да. И согласно их рассуждениям Элифас, овладев Тайной Тота, сделался властелином звука, и все тут же вспомнили слова Бабетты о «мертвящей песне»! И они доказывали, что либо сам Элифас, либо «игрец» всунули в механизм шарманки нечто такое, что убивает звуком. Эту штуку якобы засунули в ящик перед убийством и вытащили сразу же после него. Именно поэтому я и напросился осмотреть шарманку.

– Выходит, это дело вас очень заинтересовало, господин Лалуэт? – спросил ученый муж с яростью, которая привела г-на Лалуэта в некоторое замешательство. Впрочем, его не так-то легко было сбить с толку.

– Быть может, оно заинтересовало меня чуть больше, чем прочих. Ведь я, знаете ли, в свое время имел дело с шарманками… со старинными шарманками. И я хотел просто взглянуть…

– И что же вы увидели?

– Понимаете ли, мэтр… в самой шарманке я ничего такого не увидел… Но вот рядом с ней обнаружил кое-что. Вот эту штуковину.

И он вытащил из своего жилетного кармана длинную тонкую трубочку, заканчивающуюся раструбом наподобие мундштука какого-нибудь духового инструмента.

Великий Лустало взял этот предмет в руки, осмотрел и вернул г-ну Лалуэту.

– Похоже на загубник какой-то дудки, – сказал он небрежно.

– Я тоже так думаю. Тем не менее, дорогой мэтр, представьте себе, что эта штуковина идеально подходит к одному отверстию в шарманке… а я никогда не видывал в шарманках таких мундштуков или загубников! Позвольте еще пару слов на прощанье, дорогой мэтр… Я тогда и подумал: «А вдруг эта трубка предназначена для того, чтобы посылать в определенном направлении мертвящий звук»?

– Да? Впрочем, с меня довольно, дорогой мой антиквар, как вас там?.. Лалуэт? Вы оказались так же глупы, как и остальные. Что вы собираетесь делать с этой штукой?

– Мой дорогой мэтр, – пробормотал Лалуэт, вытирая лицо, – я вовсе ничего не собираюсь с ней делать… и я больше не буду забивать себе голову всеми этими глупостями… этой шарманкой… если такой человек, как вы, утверждает, что Тайна Тота…

– Тайна для дураков! Прощайте, господин Лалуэт, прощайте. Аякс! Ахилл! Проводите господина…

Но г-н Лалуэт, получив свободу уйти, не спешил воспользоваться ею.

– Еще одно слово, дорогой мэтр… и вы успокоите мою совесть касательно предмета, о котором не догадываетесь, но который я смогу разъяснить несколько позже…

– Что там еще? – спросил Лустало, насторожившись. Он резко повернулся к г-ну Лалуэту, дойдя уже до лестничной площадки.

– Вот, извольте… Те же самые чудаки, которые утверждали, будто Элифас мог убить Мартена Латуша с помощью мертвящей песни, выдумали, ссылаясь все на ту же Тайну Тота, где говорится о смертельной силе света… Так вот, они выдумали, будто Максим д’Ольнэ был убит некими лучами.

– Лучами? Нет, решительно вас надо посадить под замок! С какой стати лучами? Как?

– Ну… Ему эти лучи направили прямо в лицо с помощью особого аппарата, предварительно отравив их. От этого он и умер. По их словам, эти лучи поразили Максима д’Ольнэ в тот самый момент, когда он читал свою речь… Ведь он, прежде чем упасть и умереть, сделал такой жест… будто хотел отогнать муху или прикрыть глаза от солнечного зайчика.

– Да-да! Как же! Прямо по шарам! Бац! И готово!

– …И, если помните, обладание Тайной Тота позволяет умертвлять людей еще через рот или нос. Эти недоумки – а я теперь отлично вижу, что другого имени они недостойны – так вот, эти недоумки, дорогой мэтр, избрали для Жана Мортимара смерть через нос! Представляете?

– Что ж, для автора «Трагических ароматов» они лучше и придумать не могли!

– О, да! «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают»!

– Вот ведь придумают!

– Смейтесь, дорогой мэтр, смейтесь! Но я хочу дать вам возможность досмеяться до конца. Эти господа утверждают, что первое письмо, а именно то, которое принесли Жану Мортимару, с этими ужасными словами насчет ароматов, было написано самим Элифасом, ибо соответствует его почерку. В то время как другое – всего лишь чья-то глупая шутка. А в то письмо Элифас якобы подсыпал некоего тонкого яду, вроде яда Борджиа[27], о котором вы наверняка наслышаны…

– Бац по сопелке!

Можно было подумать, что столь презрительная и вульгарная манера, в которой великий Лустало, казалось, обязал себя отвечать на серьезные вопросы г-на Лалуэта, имела целью вывести этого последнего из равновесия, до конца испытав его терпение и вежливость. Но результата он добился прямо противоположного, ибо, уже не сдерживая своей радости, эксперт-антиквар схватил великого Лустало в объятия и всячески обласкал. Он восторженно целовал его и тискал, в то время как великий коротышка-ученый отбрыкивался обеими своими крошечными ножками. И вопил при этом:

– Отпустите меня! Отпустите сейчас же! Или я скормлю вас собакам!

По счастливой случайности собак поблизости не оказалось, поэтому восторг и умиление г-на Лалуэта, достигнув высшей точки, стали перехлестывать через край.

– Ах, какое облегчение! – кричал он. – Как хорошо! Господи, как же это хорошо! Какой вы хороший! Какой добрый! Какой великий! Какой вы гений!

– Да вы сумасшедший! – проорал ему в бешенстве великий Лустало, освободившись, наконец, из этих назойливых объятий и совершенно не понимая, что происходит. – Сумасшедший!

– Нет уж! Это они все сумасшедшие! Повторите мне это, дорогой мой мэтр! И я тотчас уйду!

– Сумасшедшие! Конечно, сумасшедшие! Все сумасшедшие!

– Ах, как хорошо! Все сумасшедшие! О, это я запомню – все сумасшедшие!

– Ну да, все сумасшедшие, – повторил ученый.

И оба продолжали повторять: «Сумасшедшие! Все сумасшедшие!»

Но теперь они смеялись, как лучшие в мире друзья.

Наконец, г-н Лалуэт откланялся. Г-н Лустало весьма любезно проводил его до двери и там, заметив, что уже настала ночь, сказал г-ну Лалуэту:

– Подождите! Я провожу вас часть пути с фонарем. Мне вовсе не хочется, чтобы вы свалились в Марну.

Он ушел и тут же вернулся с маленькой зажженной лампой, раскачивавшейся почти у самой земли, на уровне его коленок.

– Идемте, – приказал он.

И он сам открыл и тщательно закрыл за собой решетку. Великан Тоби отсутствовал. Г-н Лалуэт, видя все это, сказал самому себе: «А еще говорят, что этот человек рассеян. Да от него ничто не ускользает!»

Они шагали минут двадцать, пока не добрались до берега Марны, где г-н Лалуэт вновь обнаружил удобную тропу. Тут он, поскольку и раньше не чуждался некоторой напыщенности выражений, счел своим долгом, после неоднократных извинений за причиненной беспокойство и перед тем, как окончательно расстаться с великим Лустало, высказать ему следующее:

– Решительно, дорогой мэтр, наш великий Париж пал весьма низко. Вот три смерти, которые являются самыми, что ни на есть, естественными из всех возможных смертей. Но вместо того, чтобы найти им естественное объяснение, как это сделали мы с вами, единственно с помощью света разума, Париж предпочел верить каким-то шарлатанам, чьего хваленого могущества хватает лишь на то, чтобы вогнать в краску самих богов!

– Бац по шарам! – заявил на это великий Лустало, потом резко развернулся со своим фонарем и оставил совершенно ошеломленного г-на Лалуэта в полном одиночестве на берегу реки, в непроглядном мраке.

Некоторое время вдалеке плясал свет фонаря, потом и он исчез… И тут ужасный крик, громкий предсмертный вопль, жуткое человеческое завывание прорезало тишину ночи, и послышались отчаянные, безысходно тоскливые голоса псов, опять «воющих по покойнику».

Г-н Лалуэт, который остановился было, задохнувшись от ужаса, решил вдруг, что уже слышит приближающееся к нему рычание чудовищных тварей, и кинулся бежать без оглядки.