Тотчас же сверху, из комнаты, находившейся непосредственно над кухней, донесся сильнейший грохот, стук падающей мебели, словно там разыгралось настоящее сражение. Потолок содрогнулся.

Бабетта завопила:

– Его убивают!! На помощь!!

И, подскочив к очагу, где схватила увесистую кочергу, ринулась вон из кухни, протопала по коридору и понеслась вверх по лестнице, перескакивая через ступеньки.

Г-н Патар прошептал:

– О Боже!..

И остался на месте, подавленный ужасом, оглушенный стуком в висках, парализованный невероятностью всего происходящего, в то время как на улице по-прежнему крутился этот проклятый ритурнель – банальный, старомодный мотивчик; но при этом такая угроза звучала в его навязчивом ритме – воистину, это была дьявольская музыка, сообщница какого-то нового преступления, предназначенная для того, чтобы заглушать вопли несчастного, которому режут глотку… Она пронизывала все существо трепещущего непременного секретаря, от ушей, в которых умерли все прочие звуки, до его закоченевшего сердца.

Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

И лишь внезапный стыд за собственное малодушие, настигший его на краю темной бездны, удержал г-на Патара от падения в пустоту, где теряется человеческая душа, охваченная слабостью.

Он вспомнил вдруг, что был когда-то непременным секретарем самого Бессмертия, и отчаянно решился (уже во второй раз за этот переполненный событиями вечер) принести на его алтарь свою жалкую жизнь. И он беззаветно отдался могучему физическому и духовному порыву, который повел его несколькими секундами позже, вооруженного зонтиком (в правой руке) и каминными щипцами (в левой) на приступ второго этажа, где Бабетта выламывала ударами кочерги дверь… которая, впрочем, открылась сама собой.

– Уж не спятила ли ты, моя милая Бабетта? – произнес несильный, но спокойный голос.

На пороге библиотеки стоял человек лет шестидесяти, седовласый, кудрявый, с красивой белой бородой, обрамлявшей его румяное и свежее лицо, на котором мягко лучились добрые глаза. В руках он держал лампу.

Это был Мартен Латуш.

Заметив между щипцами и зонтиком г-на Патара, он воскликнул:

– Как! Господин непременный секретарь, вы здесь? Что тут, в конце концов, происходит? – спросил он, почтительно поклонившись.

– Эх, сударь! – вскричала Бабетта, бросая свою кочергу. – Мы вас как раз об том же спрашиваем! Господи, да разве можно так шуметь? Мы уж невесть что подумали… что вас убивают! А тут еще игрец этот затеял свою фюальдесову музыку крутить… да прямо под окнами…

– Твой «игрец» поступит лучше всего, если отправится спать, – спокойно ответствовал Мартен Латуш, – да и ты тоже, добрая моя Бабетта. – И он добавил, обращаясь к г-ну Патару: – Господин непременный секретарь, мне было бы чрезвычайно любопытно узнать, чему я обязан высокой честью вашего посещения… в столь поздний час.

Сказав это, Мартен Латуш избавил г-на Патара от его щипцов и впустил в библиотеку. Бабетта последовала за ними.

Войдя туда, она обшарила все углы.

Однако мебель стояла на своих местах… столы, этажерки – все было в полном порядке.

– Да чего же это… Ведь не приснилось нам это с господином Непременником!.. Грохот такой стоял, можно подумать было, что тут дерутся… или мебель таскают…

– Успокойся, милая Бабетта… Это я виноват – неловко опрокинул кресло в маленьком кабинете… А теперь пожелай нам спокойной ночи и ступай.

Бабетта подозрительно посмотрела на дверь маленького кабинета, ту самую заповедную дверь, которая никогда перед ней не открывалась, и вздохнула:

– И чего вы вечно там от меня прячетесь!..

– Ступай, Бабетта!

– А говорили, что не хотите больше в Академию…

– Бабетта, изволь выйти вон!

– А сами-то…

– Бабетта!

– Письмо написали, а на почту и не снесли…

– Господин непременный секретарь, эта старая баба просто несносна!

– А чего вы в библиотеке запираетесь… да еще на два оборота! И не отпираете, когда тут чуть дверь не выламывают.

– Что хочу, то и запираю! Кто тут хозяин, в конце концов?

– Об том и не спорит никто… Пожалуйста, делайте себе, чего хотите… глупости всякие… мне-то что.

– Бабетта! С меня довольно!

– Впускайте себе на здоровье всяких там… невесть кого.

– А?

– Я говорю – невесть кого… Из Академии этой…

– Бабетта! В Академии не бывает «невесть кого»!

– Ну, тех-то двоих конечно, все теперь знают… да только потому, что они там померли!

Едва успела Бабетта произнести эти слова, как добряк Мартен Латуш схватил ее за горло и зашипел:

– Замолчи!..

Впервые Мартен Латуш прибегнул к насильственным мерам против своей служанки.

Впрочем, он тут же пожалел о своем поступке, устыдившись г-на Ипполита Патара, и стал извиняться:

– Я прошу у вас прощения, – пробормотал он, силясь унять охватившее его весьма заметное возбуждение, – но эта старая дуреха сегодня просто несносна! У нее прямо дар какой-то выводить меня из себя! Право, бывают минуты, когда и самый спокойный человек… Ах, женщин у нас воспитывают самым ужасным образом!.. Но присядьте же, господин непременный секретарь, прошу вас…

Мартен Латуш придвинул г-ну Патару кресло, обратив его спинкой к Бабетте. Поскольку уходить она не собиралась, он постарался не замечать ее присутствия. Но Бабетта сама о себе напомнила.

– Сударь, – сказала она вдруг, – раз вы сейчас со мной такое сделали, то я ко всему буду готова… можете меня хоть до смерти убить. Но я все рассказала господину Непременнику.

Мартен Латуш стремительно обернулся к ней. В этот миг голова его была в тени, и г-н Патар не мог видеть, какие чувства выражает его лицо, но заметил, что рука старого холостяка, которой тот ухватился за стол, заметно дрожала. Мартен Латуш переждал несколько мгновений, понадобившихся ему, чтобы овладеть собой, потом спросил надтреснутым голосом:

– И что же вы рассказали господину непременному секретарю, Бабетта?

Впервые он обратился на «вы» к своей старой служанке в присутствии г-на Патара. И тот расценил это как признак крайней серьезности сложившегося положения.

– Рассказала, что господин Мортимар и господин д’Ольнэ к вам сюда приходили… И что вы запирались с ними в маленьком кабинете… перед тем, как они померли в Академии… когда похвалу читали тому монсеньору.

– Вы клялись молчать, Бабетта.

– Да я и молчала… А заговорила только чтобы вас спасти, хозяин, чтобы вы не померли, как те, другие…

– Ну, хорошо, – произнес по-прежнему надтреснутый голос Мартена Латуша. – Что вы еще рассказали господину непременному секретарю?

– Рассказала, что слышала… когда под дверью подслушивала.

– Ну так слушай меня внимательно, Бабетта, – сказал Мартен Латуш, опять переходя на «ты» со своей служанкой (что опять же показалось важным знаком г-ну Патару), – … Бабетта, я никогда не спрашивал тебя, что ты тогда услышала под дверью… так ведь?

– Так, хозяин.

– И ты поклялась забыть об этом. Я ведь не допрашивал тебя, потому что считал это излишним. Но раз уж ты сама вспомнила об этом… то ты сейчас в точности повторишь мне все, что сказала господину непременному секретарю.

– Да вот, слово в слово. Сказала, что слышала ваш голос, и как вы крикнули: Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!

После того, как Бабетта сделала свое признание, Мартен Латуш некоторое время молчал, словно обдумывая услышанное. Его рука больше не держалась за стол и потому стала не видна, равно как нельзя было рассмотреть и все остальное, поскольку он отодвинулся в самую густую тень. И тишина, воцарившаяся в этом старом доме, вдруг напугала г-на Патара так же сильно, как и недавний ритурнель «игреца» на улице. Сейчас музыка была не слышна. Вообще ничего не было слышно… и никого.

Наконец, Мартен Латуш произнес:

– Ты уверена, Бабетта, что ничего больше не слышала… и не рассказала?

– Ничего, хозяин!

– Я не осмелюсь еще раз требовать от тебя клятву… но это, впрочем, и бесполезно.

– Да ежели бы я еще чего слыхала, я бы так и сказала господину Непременнику, потому как вас хотела спасти… а раз я ему ничего такого не сказала, значит, и не слыхала ничего!

И тут вдруг Мартен Латуш, к великому изумлению и служанки, и г-на Патара, громко, добродушно и весело расхохотался. Подойдя к Бабетте, он потрепал ее по щеке.

– Ну, полно… просто я хотел попугать тебя немного, старая дуреха! Ты славная девочка, я тебя очень люблю, но теперь мне нужно поговорить с господином непременным секретарем. Так что до завтра, Бабетта.

– До завтра, сударь! Храни вас Бог. А я свой долг исполнила.

Она весьма церемонно поклонилась г-ну Патару и ушла, тщательно притворив за собой дверь библиотеки.

Мартен Латуш подождал, пока ее шаги не смолкнут на лестнице, потом обратился к г-ну Патару в несколько шутливом тоне:

– Ох уж эти старые служанки, сударь! Столько преданности, а порой и столько неудобства! Она, должно быть, понарассказала вам всяких ужасов. Она, знаете, и так на них несколько помешана, а тут еще эти две смерти в Академии… Это окончательно вывело ее из равновесия…

– Она заслуживает всяческого снисхождения, – заметил г-н Патар. – Ибо в Париже найдется не так уж мало людей, получивших гораздо лучшее образование, чем она, бедняжка, но которые тоже совершенно спятили. Однако я счастлив узнать, дорогой мой коллега, что это плачевное событие, это ужасное совпадение…

– О, сударь, что вы! Я вовсе не суеверен!

– Однако, даже не будучи суеверным… – пробормотал бедняга Патар, глубоко взволнованный недавними криками и страхами Бабетты.

– Господин непременный секретарь, я, как вы сами только что слышали от моей сумасшедшей экономки, разговаривал с господином д’Ольнэ накануне его смерти, на этом вот самом месте. И я могу вам сказать со всей откровенностью, что он очень тяжело переживал несвоевременную кончину господина Мортимара, случившуюся вскоре после угроз этого Элифаса. А ведь у господина д’Ольнэ было больное сердце. И поэтому, когда он сам, как и Жан Мортимар, получил нелепое письмо, написанное, конечно же, каким-то мрачным шутником, он наверняка испытал ужасное потрясение, хоть и скрыл его за показной храбростью. А при закупорке сосудов, знаете ли…

Г-н Патар встал. Грудь его расширилась, набирая воздух, и он испустил один из тех вздохов, которые возвращают жизнь ныряльщику, непомерно долго находившемуся под водой.

– Ах, господин Мартен Латуш! – воскликнул он. – Какое облегчение слышать эти слова! Не буду скрывать от вас, что после всех жутких историй вашей Бабетты я и сам начал сомневаться в прописных истинах, которые должны быть очевидны любому здравомыслящему человеку!

– Ну да! – усмехнулся добродушно Мартен Латуш. – Очень хорошо себе представляю – «игрецы»! Дело Фюальдеса… Мои встречи с господами Мортимаром и д’Ольнэ… их скоропостижная смерть… ужасные слова, сказанные в таинственном маленьком кабинете… и готово!

– Да, да! Все так и было… – подхватил г-н Ипполит Патар. – Я уж не знал, что и думать!

Тут Мартен Латуш схватил г-на непременного секретаря за руки в порыве внезапного доверия и дружбы.

– Господин непременный секретарь! Я умоляю вас лично посетить мой таинственный маленький кабинет…

Он улыбнулся и продолжил:

– Я хочу, чтобы вы узнали все мои тайны… хочу доверить их вам. Ведь вы такой же старый холостяк, как и я… вы меня поймете! А поняв – простите, а простив – улыбнетесь!

И Мартен Латуш, открыв дверь особым ключиком, с которым, по его же словам, никогда не расставался, ввел г-на непременного секретаря в таинственный маленький кабинет.

– Вот она, моя пещера! – воскликнул славный малый, захлопнув за собой дверь.

Они оказались в тесной каморке, размером лишь в несколько квадратных метров. Ее окно было распахнуто, а на паркетном полу валялись в великом беспорядке перевернутое кресло, стол, бумага и множество более мелких предметов. На маленьком пианино горела лампа, освещая развешанные по стенам весьма причудливые музыкальные инструменты. Г-н Ипполит Патар, оказавшись среди этих древностей, вытаращил глаза от изумления.

Что касается Мартена Латуша, то он, заперев дверь на ключ, подошел к окну, выглянул наружу, потом закрыл и его.

– Похоже, он опять ушел! – вздохнул он. – Понял, наверное, что сегодня опять не получится.

– О ком вы говорите? – спросил успокоившийся было г-н Ипполит Патар.

– Да об «игреце», разумеется! Так его окрестила моя Бабетта.

И он спокойно поставил стол и кресло на ножки, потом улыбнулся г-ну непременному секретарю, чуть прищурив свои добрые глаза, и сказал вполголоса:

– Видите ли, господин непременный секретарь, только здесь я по-настоящему чувствую себя дома! Здесь нет такого строгого порядка, как в других комнатах, но зато нога Бабетты ни разу сюда не ступала! Именно здесь я прячу от нее свои музыкальные инструменты, всю мою коллекцию! О, стоит ей только пронюхать об этом, и она все тотчас бросит в огонь! Да, да! В огонь! И мою старинную северную лиру[17], и менестрелеву арфу[18], которая датируется, ни много ни мало, пятнадцатым веком! А мой набулон[19]! А мой псалтерион[20]! А моя гитерна[21]! Ах, господин непременный секретарь, вы видели мою гитерну? Взгляните же! А мой архилют[22]! А мою теорбу[23]! И все это – в огонь! В огонь! А мою мандору[24]! Вы видите мою гитерну? Знайте же, это самая древняя предшественница гитары! Вот! А она все это бросит в огонь! Да, да, сожжет, точно вам говорю! Ах! Ну почему она так не любит музыку?!

И Мартен Латуш испустил вздох, едва не разорвавший сердце г-на Ипполита Патара.

– И все это, – продолжал старый меломан, – все это из-за того, что она с детства наслушалась всяких вздорных историй про Хромушу и Фюальдеса… Мы ведь с ней оба из Родеза… А там в дни нашей юности ни о чем другом и не говорили… Все про «игрецов», которые крутили свою музыку, пока убивали того беднягу! Так вот, Бабетта, господин непременный секретарь, с тех пор видеть спокойно не может музыкальный инструмент. Вы даже не представляете, каких уловок мне стоило доставить сюда все эти сокровища. Вот, полюбуйтесь! И как раз сейчас мне представился случай купить шарманку. Это только так называется – шарманка, а на самом деле это один из самых древних инструментов такого рода, настоящий орган! И ведь какая была удача – наткнуться на нее! Бедный малый, который молол на ней свои песенки, даже не подозревал, какое сокровище у него в руках… Я встретил его на набережной, возле Нового моста, как-то вечером, часов около четырех. Малый запросил за нее сущие гроши, нищим и то больше подают… Но я порядочный человек, сударь, я предложил пятьсот франков за его старый ящик. Мы сразу же ударили по рукам, вы же понимаете! Пятьсот франков! Для него это целое состояние! Для меня, впрочем, тоже. Я ведь вовсе не хотел обворовывать его, и поэтому просто предложил все, что у меня было… Так что сейчас я, можно сказать, почти законный владелец инструмента. Но нелепость моего положения в том, что я никак не могу вступить во владение своей же собственностью! Разумеется, окончательно рассчитаться мы сможем лишь при условии, что Бабетта ни о чем не узнает. И ведь надо же! Прямо злой рок какой-то – она вечно торчит здесь, стоит ему прийти! То во дворе с ним столкнется, то на лестнице! Всякий раз, когда мы думаем, что она ушла куда-нибудь. Она на беднягу настоящую охоту устроила! Еще слава богу, что малый достаточно проворен… Нынче вечером мы договорились, что как только Бабетта ляжет спать, я втащу инструмент на веревке через окно, прямо в маленький кабинет. И я уже залез было на стол, чтобы спустить веревку вниз, как тут… надо же! – стол перевернулся, а затем и вы оба подоспели, крича, что меня убивают! Ну до чего же вы были забавны, господин непременный секретарь, с этим вашим зонтиком и каминными щипцами! Вид у вас был, конечно, весьма воинственный, но и забавный, тем не менее!

И Мартен Латуш весело расхохотался. Смеялся и г-н Ипполит Патар – на этот раз от чистого сердца. Смеялся не только над тем, как выглядел в глазах Мартена Латуша, но и над своими собственными пустыми страхами перед шагающим ящиком.

Вот как все, оказывается, просто разъяснилось! Да и могло ли быть иначе? Право же, бывают минуты, когда взрослый человек становится не более рассудителен, чем малое дитя, – думал г-н Патар. – Ах, как же он был смешон, приняв всерьез все эти Бабеттины россказни об «игрецах»!

О, после стольких ужасных переживаний что это за дивный миг! Г-н Патар был искренне тронут участью старого холостяка, Мартена Латуша, павшего жертвой – увы, не он один – тирании своей собственной старой служанки…

– Полно, не стоит слишком меня жалеть, – подал голос этот последний. – Если бы у меня не было Бабетты, я бы со своими причудами скоро очутился на соломе! Мы ведь совсем не богаты, а я ради коллекции совершаю настоящие безумства. Бедная Бабетта вынуждена каждую полушку резать еще пополам, лишь бы хоть как-то свести концы с концами, и все из-за меня. Она заботится обо мне, как родная мать… Но увы! Она и слышать ничего не хочет о музыке!

Выговорив это, Мартен Латуш благоговейно провел рукой по своим обожаемым инструментам. А те будто только и ждали ласки его трепетных пальцев, чтобы всей своей нежной душой отозваться, застонать, заплакать вместе с хозяином…

– Вот так я их и ласкаю – нежно-нежно… нежно-нежно… Так нежно, что одни лишь мы знаем, о чем плачем!.. А порой… иногда… очень редко, когда мне удается услать Бабетту за покупками… я беру свою милую гитерну, на которую натянул самые старые струны, какие только сумел раздобыть! И играю на ней старинные мелодии, как заправский трубадур… Нет-нет! Я вовсе не несчастен, господин непременный секретарь!.. Верьте мне!.. И к тому же, должен вам сказать: у меня ведь еще есть мое пианино! А уж на нем-то я играю когда угодно и что угодно – душещипательные арии, сладкозвучные увертюры, бравурные марши – в полную силу, во весь голос! О-о, это совершенно волшебное пианино, и оно ничуть не тревожит Бабетту, когда она занята стиркой!..

И тут Мартен Латуш подскочил к пианино и набросился на него с неистовой яростью, стремительно молотя пальцами по всей длине клавиатуры. Г-н Ипполит Патар, став свидетелем этого бурного натиска, приготовился к тому, что инструмент мощно отзовется. Но каково же было его изумление, когда в ответ на столь пылкие старания не послышалось ни единого звука. Это оказалось так называемое «немое» пианино, одно из тех, что производят для любителей упражняться в гаммах, не терзая при этом уши соседей.

Мартен Латуш играл, откинув голову, обратив взор к небесам. Его кудри развевались по ветру вдохновения. Он томно молвил, летая пальцами по клавишам:

– Иногда я играю так весь день! И один лишь я слышу это!.. Но это оглушает… О-о, как это оглушает!.. Словно настоящий оркестр!

Потом он вдруг резко захлопнул крышку инструмента, и г-н Патар с удивлением увидел, что он плачет… И тогда растроганный непременный секретарь приблизился к несчастному любителю музыки.

– Друг мой… – сказал он очень тихо и ласково.

– О-о, вы так добры… я знаю, вы так добры!.. – отвечал Мартен Латуш дрожащим голосом. – Я так счастлив быть в Академии… там, где есть такой человек, как вы!.. Ну вот, теперь вам известны все мои маленькие тайны и слабости… и мой таинственный маленький кабинет, где происходят подозрительные встречи… Теперь вы, должно быть, понимаете, почему я пришел в такое раздражение, когда узнал, что Бабетта подслушивает под дверью. Я ее очень люблю, мою старую экономку, мою Бабетту… но я люблю также и мою милую гитерну… и не хотел бы потерять ни ту, ни другую. Тем более… – он наклонился при этом к уху г-на Патара – тем более, что порой здесь бывает нечего поесть… Но тс-с… Ах, господин непременный секретарь! Вы, конечно, старый холостяк, но вы не коллекционер! Нет ничего губительнее души коллекционера для тела старого холостяка! Да, да!.. Но, к счастью, у меня есть Бабетта… И я все равно заполучу ту шарманку, которая мелет такие старые-престарые песни! Быть может, это та самая шарманка, что была в деле Фюальдеса… кто знает?

Г-н Мартен Латуш встал и вытер взмокший лоб тыльной стороной ладони.

– Идемте, – сказал он. – Уже поздно.

И он с великими предосторожностями проводил г-на непременного секретаря из таинственного маленького кабинета в просторную библиотеку. Тщательно заперев за собой дверь, он сказал, стоя на пороге:

– Да, уже поздно! Но как вы решились добраться до меня в такое время, господин непременный секретарь?

– Прошел слух, что вы отказываетесь от кресла монсеньора д’Абвиля… Так напечатано в вечерних газетах.

– Какие глупости! – заявил Мартен Латуш серьезным тоном и неожиданно громко. – Глупости! Я сейчас же сяду за написание тройного похвального слова – в честь монсеньора д’Абвиля и господ Мортимара и д’Ольнэ.

Г-н Патар сказал:

– А я завтра же отправлю протест в газеты. Однако, скажите мне, дорогой коллега… – он замялся.

– Но что же вы? Продолжайте!

– Быть может, я покажусь нескромным… – чувствовалось, что г-н Ипполит Патар действительно в большом затруднении. Он вертел туда-сюда ручку своего зонтика. Наконец, решился.

– Вы оказали мне столько доверия, что я рискую навлечь на себя… Могу ли я хотя бы спросить… если вы не сочтете это нескромным… Вы хорошо знали господ Мортимара и д’Ольнэ?

Мартен Латуш ответил не сразу. Он подошел к столу, взял лампу и поднял ее над головой, чтобы посветить г-ну Ипполиту Патару.

– Я провожу вас, господин непременный секретарь, – сказал он, – до выхода на улицу. Разумеется, если вы боитесь возвращаться один, я провожу вас до самого вашего дома… Но квартал, кстати, несмотря на свой мрачноватый вид, довольно тихий…

– Нет, нет, дорогой коллега! Прошу вас, не беспокойтесь!

Мартен Латуш не стал настаивать.

– Как будет угодно. Я вам посвечу.

Они добрались до лестничной площадки. И только тогда новоиспеченный академик ответил на вопрос, заданный ему г-ном непременным секретарем.

– Да, да, конечно… я хорошо знал господина Мортимара… И Максима д’Ольнэ тоже. Мы были даже друзьями… старыми друзьями. И когда мы все втроем встали, так сказать, в очередь к креслу монсеньора д’Абвиля… то решили: пусть все идет само собой, не будем вмешиваться и ни в коем случае не будем интриговать друг против друга. Мы порой собирались вместе, чтобы обсудить ход дела… то у одного, то у другого. А после избрания господина Мортимара, когда мы собрались у меня, вся история с угрозами… этого Элифаса… стала поводом для беседы скорее шутливой, чем…

– Да, но… – перебил его г-н Патар, – эта беседа так переполошила вашу Бабетту! И вот тут, дорогой коллега, я проявлю, быть может, некоторую нескромность. О каком преступлении шла речь, когда вы воскликнули: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!»

Мартен Латуш помог г-ну Патару спуститься еще на несколько ступенек, умоляя его как следует ощупывать лестницу ногой, после чего ответил:

– Ну, полно… Тут нет никакой нескромности… вовсе никакой! Право, вы шутите… Ну… я же вам уже говорил, что Максим д’Ольнэ, хоть и шутил на сей счет, все же был глубоко обеспокоен угрозами этого Элифаса… который к тому же сразу исчез, едва произнес их… Так вот, в тот день мы поздравляли Мортимара с избранием, которое свершилось как раз за два дня перед тем. И Максим д’Ольнэ… в шутку, разумеется… посоветовал Мортимару остерегаться мести, которая ему якобы грозит. Ведь этот «Сар» во всеуслышанье объявил, что кресло принесет горе тому, кто в него сядет, не так ли? Ну а я, в тон ему, ничего лучше не придумал… Осторожнее, господин непременный секретарь! Так вот… я ничего лучше не придумал… чтобы перещеголять его в остроумии… Осторожнее, тут потолок низкий! Да, так я… я тогда вскричал… довольно напыщенно: «Нет! Нет! Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Ну вот, мы и пришли…

Действительно, оба ученых мужа стояли у выхода на улицу. Мартен Латуш с лязгом отодвинул тяжелый железный засов, повернул в скважине огромный ключ и, потянув на себя дверь, выглянул наружу.

– Все тихо, – сообщил он, – все уже спят… Может, мне все-таки проводить вас, мой дорогой непременный секретарь?

– Нет! Нет! О, я глупец! Жалкий глупец! Ах, дорогой коллега, позвольте в последний раз пожать вашу руку!..

– Как? В последний? Неужели вы тоже считаете, что я умру, как и остальные? Но я вовсе не собираюсь! И к тому же – у меня совершенно здоровое сердце!

– Нет! Нет! Разумеется! Я глупец!.. Будем надеяться, что настанут все-таки не такие грустные времена, и мы сможем когда-нибудь посмеяться над всей этой историей! Пора! Прощайте, мой дорогой новообретенный коллега! Прощайте! И еще раз примите мои самые искренние поздравления!..

С легким сердцем, совершенно успокоившись и бодро постукивая своим зонтиком о мостовую, г-н Ипполит Патар уже ступил на Новый мост, когда Мартен Латуш вдруг окликнул его:

– Ах, да! Еще одно слово! Не забудьте, что все это – мои маленькие тайны!

– О, вы меня плохо знаете! Само собой разумеется, что я не видел вас сегодня вечером! Спокойной ночи, дорогой друг!