Г-н Ипполит Патар никогда не выходил из дому после ужина. Он не знал, что такое прогуляться по ночным парижским улицам. Но он слышал, читал в газетах, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему представлялись темные, извилистые улочки, кое-где и кое-как освещенные тусклыми фонарями, сторонясь которых, то там, то сям крадутся подозрительные личности, подстерегая мирного обывателя – совсем как во времена Людовика XV[13].

Таким образом, г-н Ипполит Патар, безвыездно проживавший на безобразнейшем перекрестке Бюси, в маленькой квартирке, покинуть которую его не могли заставить ни литературный триумф, ни любое другое академическое событие, пробираясь этой ночью на тихую площадь Дофин по пустынным набережным, по древним, узким улочкам и по особо опасному Новому мосту, не обнаружил никакой разницы между тем, что рисовало ему воображение, и мрачной действительностью.

Короче, ему было страшно.

Он боялся грабителей…

И еще больше – журналистов.

Он буквально трепетал от мысли, что какой-нибудь газетчик может увидеть и узнать его, г-на непременного секретаря, предпринявшего ночное путешествие в поисках новоиспеченного академика – Мартена Латуша.

И потому он предпочел совершить свой исключительный труд в спасительной ночной тени, нежели средь бела дня.

К тому же, говоря начистоту, в эту ночь г-н Ипполит Патар беспокоился не столько о том, как бы лично, в обход всех правил сообщить Мартену Латушу о его избрании (в котором тот, впрочем, мог и не сомневаться), сколько о том, чтобы лично выяснить у самого Мартена Латуша: неужели правда, что он снял свою кандидатуру и отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля?

Ибо такова была версия вечерних газет.

Если это было правдой, то положение Французской Академии становилось ужасным…

И, пожалуй, смешным.

Г-н Ипполит Патар не колебался ни минуты. Прочитав после ужина ужасную новость, он сразу же надел шляпу, взял свой зонтик и вышел на улицу.

На совершенно черную улицу…

И вот теперь он дрожал на площади Дофин, стоя перед домом Мартена Латуша, ухватившись рукой за дверной молоток.

Молоток стукнул еще раз, но дверь не открылась…

И вдруг г-ну непременному секретарю совершенно явственно почудилось, что он заметил слева от себя, в неверном свете уличного фонаря, какую-то тень – странную, загадочную, необъяснимую.

Он явственно увидел как бы шагающий ящик.

Это был квадратный ящик с маленькими ножками, и он, быстро перебирая ими, бесшумно убегал куда-то в ночь.

Поверх ящика ничего не было, во всяком случае г-н Патар ничего не смог заметить. И однако – шагающий ящик! Ночью! На площади Дофин! Г-н непременный секретарь неистово забарабанил в дверь. И ни под какими угрозами он не осмелился бы бросить взгляд в ту сторону, куда удалилось это причудливое видение.

В ветхой двери жилища, в котором обитал Мартен Латуш, открылось смотровое окошечко. Блеснул луч света и ударил прямо в лицо г-ну непременному секретарю.

– Вы кто такой? Чего надо? – спросил грубый голос.

– Это я… Ипполит Патар…

– Патар?

– Непременный секретарь… из Академии…

При слове «Академия» окошечко со стуком захлопнулось, и г-н непременный секретарь снова остался в одиночестве на безмолвной площади.

И тут, на сей раз справа от себя, он вдруг снова заметил тень шагающего ящика.

Немедленно холодный пот заструился по худым щекам чрезвычайного посланца прославленного Сообщества. Но к чести г-на Ипполита Патара мы должны отметить, что волнение, которое было готово охватить его в эту ужасную минуту, в меньшей мере было вызвано невероятным зрелищем шагающего ящика и страхом воров, нежели тем оскорблением, которое только что было нанесено Академии в лице ее непременного секретаря.

Ящик, неожиданно появившись, тотчас исчез.

Изнемогая, несчастный стал озираться затравленным взглядом.

Ах, эта старая, старая площадь с неровными, уступчатыми тротуарами, угрюмыми фасадами и огромными, словно прорубленными в них окнами, черные, голые стекла которых, кажется, понапрасну держат взаперти сквозняки пустых комнат, покинутых людьми давным-давно, не счесть сколько лет тому назад…

Слезящиеся глаза г-на Ипполита Патара на какой-то миг устремились поверх острых крыш к небосводу, загроможденному тяжелыми тучами, потом снова спустились к земле, чтобы успеть увидеть в пространстве, простирающемся до Дворца правосудия и озаренном коротким проблеском лунного света, шагающий ящик.

На самом деле ящик не шагал, а бежал – со всех своих ножек – в сторону Часовой башни.

Это было черт знает что! Какая-то дьявольщина!

Бедняга в отчаянии вцепился обеими руками в ручку своего зонтика.

И вдруг подскочил от неожиданности.

Сзади него что-то загрохотало…

Чей-то гневный голос…

– Опять ты! Опять ты! Вот я тебя сейчас взгрею!

Г-н Ипполит Патар вжался в стену, обессиленный, на подгибающихся ногах, не способный испустить даже слабый вскрик… Над его головой взметнулась какая-то палка, видимо, ручка от метлы…

Он закрыл глаза, принося свою жизнь в жертву Академии.

И снова открыл их, удивляясь, что все еще жив. Ручка от метлы, вращаясь в воздухе, удалялась, сопровождаемая шумом развевающихся юбок и стуком калош по тротуару.

Выходит, эта метла, эти крики, угрозы предназначались вовсе не ему? Он перевел дух.

Но откуда взялось новое видение?

Г-н Патар обернулся. Дверь позади него была приоткрыта. Он подтолкнул ее и вошел в какой-то коридор, ведущий во внутренний дворик, где, казалось, все сквозняки назначили друг другу свидание. Он очутился в доме Мартена Латуша.

Задолго до того г-н Патар навел справки. Он знал, что Мартен Латуш – старый холостяк, которого ничто на свете, кроме музыки, не интересовало. Жил он со старой экономкой, которую терпеть не мог. Экономка эта была сущим тираном, и о ней говорили, что она изрядно портит жизнь бедняге. Но зато она была ему так предана, что и описать нельзя, и когда тот хорошо себя вел, баловала его, как ребенка.

Мартен Латуш переносил эту преданность с кротостью мученика. Ведь и великий Жан-Жак познал испытания подобного рода, что, однако, не помешало ему написать «Новую Элоизу»[14]. Вот и Мартен Латуш, несмотря на ненависть своей Бабетты к духовым инструментам и вообще ко всему, из чего можно извлечь мелодию, умудрился с большой дотошностью написать пять томов «Истории музыки», удостоившейся во Французской Академии самых высоких похвал.

Г-н Ипполит Патар остановился в коридоре перед самым выходом во дворик, уверенный, что только что сподобился видеть и слышать ту самую жуткую Бабетту.

И он имел все основания полагать, что она скоро вернется.

Обуреваемый этими предчувствиями, он стоял ни жив ни мертв, не решаясь кликнуть хозяина из страха разбудить сердитых соседей, равно как и спуститься во двор, чтобы ненароком не свернуть себе шею в потемках.

Впрочем, терпение г-на непременного секретаря вскоре было вознаграждено. Снова послышался стук калош, и входная дверь с грохотом затворилась.

И сразу же какая-то черная масса наткнулась в темноте на робкого посетителя.

– Кто тут?

– Это я… Ипполит Патар… из Академии, непременный секретарь… – отозвался дрожащий голос.

(О, Ришелье!..)

– Чего вам надо?

– Господина Мартена Латуша…

– Нету его здесь. Ну да ладно уж… входите… скажу вам кое-что.

И г-на Ипполита Патара втолкнули через открывшуюся под сводом дверь в какое-то помещение.

Бедный непременный секретарь смог заметить при свете коптилки, стоявшей на грубо сколоченном столе из некрашеного дерева целую батарею кухонной утвари у стены и догадался, что попал на кухню.

Позади него хлопнула дверь.

А впереди возник чудовищный живот, покрытый клетчатым фартуком, и два кулака, упершихся в необъятные бедра. Причем один из этих могучих кулаков все еще сжимал ручку от метлы.

Поверх всего этого из темноты прогремел хриплый голос, навстречу которому г-н Ипполит Патар не осмеливался поднять глаза:

– Так вы его убить хотите?

Это было сказано со своеобразным аверонским выговором, поскольку Бабетта, как и Мартен Латуш, была родом из Родеза в Авероне.

Г-н Патар не ответил, но вострепетал.

Голос повторил:

– Ну-ка, скажите, господин Непременник, вы его убить хотите?

«Господин Непременник» энергично замотал головой в знак отрицания.

– Нет, – наконец осмелился он вымолвить, – нет, сударыня, я не хочу его убить… Но я бы очень хотел с ним повидаться.

– Ну ладно, господин Непременник, увидите вы его… В общем-то, вы похожи на честного человека, чего уж там… Ладно, вы его увидите, тут он. Только для начала надо мне вам сказать кое-что… Для того и затащила вас в свое хозяйство, уж извините.

И грозная Бабетта, отставив, наконец, свою ручку от метлы, поманила г-на Ипполита Патара в угол, к окну, где для каждого из них нашлось по стулу.

Но, прежде чем усесться, Бабетта спрятала светильник за камином, после чего уголок, в который она затащила «господина Непременника», погрузился в кромешную тьму. Она вернулась на свое место и слегка приотворила один из внутренних ставней, закрывавших окно. Сквозь прутья оконной решетки просочилась малая толика мутного света от одинокого уличного фонаря напротив и мягко осветила лицо Бабетты.

Г-н непременный секретарь смог теперь рассмотреть это лицо и немного успокоился, поскольку все предосторожности, принятые старой служанкой, не могли не заинтриговать его, а отчасти и встревожить. Это лицо, при определенных обстоятельствах неизбежно вызывавшее опасения, в данную минуту выражало какую-то сострадательную мягкость и, в общем, располагало к доверию.

– Господин Непременник, – сказала Бабетта, усаживаясь напротив академика, – вы моим повадкам не очень-то удивляйтесь. Я вас сюда, в самую темень затем посадила, что надо мне подстеречь этих игрецов… Но сейчас не об том речь… сейчас я вам сказать хочу кое-что… – и в ее хриплом голосе послышались слезы. – Вы что, убить его хотите?

Говоря это, Бабетта взяла своими ручищами руку г-на Ипполита Патара, который не отнял ее, странно взволнованный этим печальным южным выговором, который, казалось, достигал самого сердца, завернув по пути в Аверон.

– Послушайте, – продолжала Бабетта, – я вас прошу, господин Непременник, я вас от всей души прошу, скажите мне по чести да по совести, как судьи говорят: сами-то вы верите, что те двое попросту взяли да померли? Ответьте мне, господин Непременник!

От этого вопроса, которого он никак не ожидал, г-н «Непременник» почувствовал легкую дурноту. Но после некоторого молчания, которое наверняка показалось Бабетте весьма торжественным, он ответил окрепшим голосом:

– По чести и по совести… да. Я считаю, что обе эти смерти были вполне естественными.

Опять настало молчание.

– Господин Непременник, – произнес серьезный голос Бабетты, – вы, может, мало подумали?

– Сударыня, врачи утверждают…

– Врачи частенько ошибаются, сударь… По правде, я и сама это видела. Подумайте-ка об этом еще разок, господин Непременник. Послушайте, что я вам скажу: этак запросто не помирают, вот так, враз, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, оба, один через пару недель после другого – без того, чтобы это кто-то не подстроил! Неспроста это, ох неспроста!

Бабетта в своей речи, более выразительной, чем правильной, сумела восхитительно точно обрисовать ситуацию. Г-н непременный секретарь был сражен.

– Так вы, стало быть, полагаете… – начал было он.

– Я полагаю, – оборвала его Бабетта, – что этот Элифас, или как его там – грязный колдун! Сказал ведь, что отомстит, вот и отомстил – перетравил их всех… А отраву, должно, в письма подсыпал. Вы что, не верите мне? По-вашему, не так все было? Да послушайте же вы меня, господин Непременник, хорошенько послушайте… может, тут чего другое… Скажите мне опять, по чести да по совести: если хозяин мой станет у вас читать это свое похвальное слово, как те двое… да вдруг помрет, а? Что тогда? Опять скажете, что это естественно?

– Нет, я этого не скажу! – ответил без колебаний г-н Ипполит Патар.

– По чести и по совести?

– По чести и по совести!

– Ну так вот, господин Непременник, я не хочу, чтобы он помер!

– Но он не умрет, сударыня!

– Вот-вот, то же самое говорил моему хозяину этот, Максим д’Ольнэ… а сам помер!

– Но это же не значит, что и господин Латуш…

– Как знать! Но уж я-то точно запретила ему туда являться, в эту вашу Академию…

– Но он в нее избран, сударыня!

– Знать ничего не знаю! Раз не явится, значит и не избран. Я и всем газетчикам то же самое сказала, которые сюда приходили… Так что придется держать слово. Не явится он, точно вам говорю.

– Как не явится? Но у нас письма от него…

– Это ничего уже не значит. После того письма, которое он вам вчера написал, никто и слова поперек не скажет. Он его при мне писал, вы его небось уже получить должны были, нынче утром… Он мне сам его читал… Там про то, что не пойдет он в Академию…

– Клянусь вам, сударыня, я не получал его! – вскричал г-н Ипполит Патар.

Бабетта, обдумывая услышанное, некоторое время молчала. Потом заявила решительно:

– Я верю вам, господин Непременник.

– Почта, – как бы оправдываясь, начал г-н Патар, – порой работает неважно…

– Нет, – отвечала со вздохом Бабетта, – нет, господин Непременник. Не то! Вы потому его не получили, письмо это, что он его попросту не отправил!

И она снова вздохнула.

– Он так в нее хотел, в вашу Академию!..

И грозная Бабетта заплакала.

– Ох, принесет она ему несчастье… ох, принесет!..

И она продолжала сквозь слезы:

– Я вот все о чем думаю… Предчувствие у меня такое… а оно, знаете ли, не обманывает… Сами рассудите, господин Непременник, ведь неспроста это будет, коли он помрет, как те двое… Правда ведь? Так не дайте же ему помереть, не заставляйте его хоть слово это похвальное читать, как остальных!

– Но это невозможно! – возразил г-н Патар, глаза которого тоже увлажнились. – Совершенно невозможно! Кто-то обязательно должен произнести речь в честь монсеньора д’Абвиля!

– Мне-то что, – всхлипывала Бабетта, – мне-то все равно… А вот он, бедняга, только о том и думает, как бы получше его написать, это слово похвальное вашему д’Абвилю! Злости в нем ни на грош нету! Ох, доконает оно его, это похвальное слово… Да разве это его остановит? Ему бы лишь в Академию вашу попасть! Но у меня предчувствие, говорю вам…

Внезапно Бабетта оборвала свои причитания.

– Тс-с! Тише! – прошептала она.

Она яростно уставилась на тротуар под окнами. Г-н непременный секретарь проследил ее взгляд и заметил прямо под фонарем напротив дома… шагающий ящик! Только теперь кроме маленьких ножек у него была еще и голова!.. Странная голова – лохматая, заросшая дикой бородой, она едва виднелась из-за огромного ящика.

– Шарманщик… – прошептал г-н Ипполит Патар.

– Игрец! – тихонько выдохнула Бабетта, для которой все уличные музыканты были «игрецами». – Ей-богу, тот самый! Вернулся! Думает, что мы уже спим. Да тише вы, не возитесь!

Она так разволновалась, что стало слышно, как колотится ее сердце.

– Поглядим сейчас, что он затевает, – пробормотала она сквозь зубы.

Тем временем шагающий ящик никуда не шагал. Его лохматая и бородатая голова не отрываясь смотрела прямо в сторону г-на Патара и Бабетты, но, конечно же, не могла их видеть.

Голова эта была покрыта столь буйной растительностью, что невозможно было различить ни одной черты лица. Лишь глаза выделялись – живые и проницательные.

Г-н Ипполит Патар подумал про себя: «Где-то я их уже видел, эти глаза».

И он еще больше встревожился, хотя для этого ему уже не нужны были никакие новые события. Обстоятельства сами по себе были пугающими, ненадежными и таинственными, а тут еще угол темной кухни с зарешеченными окнами, да речи старой служанки, растревожившие ему сердце… Все правда, все правда! Он сгоряча ответил, что обе смерти были естественными. А вдруг этот третий тоже умрет? Какая ответственность падет тогда на него, непременного секретаря! Не говоря уж об угрызениях совести.

И сердце г-на непременного секретаря застучало так же сильно, как и у Бабетты.

Но что все-таки делала на пустынном тротуаре эта лохмато-бородатая голова, торчащая из-за шарманки? Почему еще совсем недавно этот ящик так странно вышагивал, то показываясь, то исчезая, и почему вернулся после того как был изгнан? (Ведь очевидно же было, что именно за ним гналась недавно старая Бабетта со всеми пылом и скоростью, доступным ее калошам). Но почему этот ящик опять вернулся под фонарь? Зачем он теперь торчал там со своей дремучей бородой и таращась на них маленькими, моргающими глазками? «Посмотрим, что он затевает», – сказала Бабетта.

Но он ничего не затевал, только смотрел.

– Погодите! – прошептала служанка. – Погодите!..

И она с тысячей предосторожностей стала прокрадываться к выходу из кухни. По-видимому, она решила возобновить охоту… Ах, какая она все-таки была храбрая, несмотря на все свои страхи!

Г-н непременный секретарь на какое-то мгновение отвел глаза от неподвижного ящика, чтобы последить за продвижением Бабетты. Но когда снова выглянул на улицу, ящик куда-то исчез.

– О, – сказал он. – Его уже нету. Ушел.

Бабетта вернулась к окну и тоже выглянула наружу.

– Нету! – простонала она. – Я из-за него тут со страху помру! Ну, попадись он мне, уж я ему бородищу-то повыдергаю!

– А что ему нужно? – растерянно спросил г-н непременный секретарь.

– А это вы сами у него и спросите, господин Непременник! Сами и спросите! Да только не дает он к себе подойти… прямо как привидение. Да и боюсь я… Я ведь, знаете, из Родеза, а у нас там всем известно, что игрецы – не к добру.

– Ах! – воскликнул г-н Непременник, прикасаясь к ручке своего зонтика. – Почему?

Бабетта, перекрестившись, прошептала чуть слышно:

– Хромуша…

– Что? Какая хромуша?

– Этот Хромуша набрал игрецов и велел им играть свою музыку на улице, чтобы не слышно было, как он с дружками убивает бедного господина Фюальдеса[15]… Это ж все знают. Так-то вот, господин Непременник.

– Да, да… я знаю… как же… дело Фюальдеса! Но я не вижу…

– Не видите? Так вы послушайте! Слышите?

И Бабетта в трагическом порыве бросилась к окну и приникла к нему, прислушиваясь к чему-то, пока не достигшему ушей г-на Ипполита Патара, что не помешало ему прийти в величайшее возбуждение. Он вскочил.

– Сейчас же отведите меня к господину Латушу, – сказал он, силясь проявить весь свой авторитет. – Немедля!

Но Бабетта снова рухнула на свой стул.

– Я, похоже, рехнулась… – пролепетала она. – Мне почудилось… хотя нет, быть того не может… Вы ничего не слыхали, господин Непременник?

– Нет, ничего… Совсем ничего.

– Да уж… Этак и с ума недолго сойти, с игрецом этим. Ишь ведь, повадился, крутится тут все время…

– Что значит – все время?

– А то и значит. Бывало, днем, когда меньше всего ждешь, глядь – а он во дворе… Я за ним… А он уж на лестнице… или за дверью… или еще где… Ему ведь все одно, лишь бы спрятаться со своим ящиком, с музыкой этой… А ночью под окнами шляется…

– Да, действительно, в этом есть что-то неестественное, – промямлил г-н непременный секретарь.

– Вот видите! Это вы сами сказали, я вас за язык не тянула!

– И давно он… здесь бродит?

– Да почитай уж месяца три.

– Неужели так долго?

– Ох, и не говорите! Иногда, правда, целыми неделями пропадает… Погодите-ка… первый раз я его увидала как раз в тот день, когда…

И Бабетта вдруг осеклась.

– Ну же, – подбодрил старую служанку г-н непременный секретарь, удивленный ее внезапным молчанием.

И та прошептала:

– Есть кой-чего, о чем мне и говорить-то не велено… Но я, господин Непременник, все равно скажу… Так вот, игрец этот первый раз к нам заявился, когда господин Латуш выставился в вашу Академию. Уж как я его отговаривала! Не надо, говорю, дурной это знак. А тут как раз и те двое померли. Да куда там! Но только всякий раз, как он об этой Академии заговаривал, тут игрец крутился… Нет, нет, неспроста это! Да только вот всего-то я вам сказать не могу…

И она энергично затрясла головой.

Г-н Патар был крайне заинтригован. Он вновь уселся на свой стул. Бабетта говорила теперь, словно обращаясь к самой себе.

– Я, бывало, сама с собой рассуждаю… Полно, говорю, что за мысли такие? Только у нас в Родезе, знаете, в мое время, ежели видели игреца, то крестились… А ребятишки камнями в него кидались, он и убегал.

И она добавила задумчиво:

– Но этот-то все время тут крутится…

– Вы сказали, что о чем-то не можете говорить, – вкрадчиво начал г-н Патар, – это как-то связано с… игрецами?

– Да только с ними все и связано, с игрецами этими, будь они прокляты!

Бабетта опять затрясла головой, словно отгоняя навязчивое желание выговориться. И чем больше она трясла головой, тем больше г-ну Патару хотелось, чтобы она заговорила.

Наконец, он решил действовать напролом.

– Вообще-то… – начал он, – не исключено, что эти смерти… не столь естественны, как могло показаться… И если вам что-то известно, сударыня, то впоследствии… если что-то случится… вы будете в этом гораздо более повинны, чем мы.

Бабетта молитвенно сложила руки.

– Я Господом нашим поклялась, – прошептала она.

Г-н Патар выпрямился во весь свой рост.

– Что ж, сударыня, тогда проводите меня к вашему хозяину.

Бабетта подскочила.

– Выходит, все кончено?

– Что именно? – спросил несколько сурово г-н непременный секретарь.

– Я говорю: все кончено? Вы его выбрали в вашу Академию, и он там теперь будет… читать похвалу вашему монсеньору д’Абвилю?

– Да, сударыня, разумеется.

– И он ее читать будет… при всем народе?

– Непременно.

– Как те двое?

– Как те двое?.. Но так положено!

Правда, при этих словах голос г-на непременного секретаря был уже вовсе не так суров… Он даже слегка дрожал.

– Ну так вот что я вам скажу, – промолвила Бабетта спокойно. – Вы убийцы!

Она размашисто перекрестилась и продолжала:

– Но я не позволю убить господина Латуша. Я его спасу несмотря ни на что… несмотря на него самого… несмотря на клятву мою… Сядьте, господин Непременник, я вам все скажу, как на духу.

И она рухнула на колени.

– Я спасением души поклялась, и вот… от клятвы своей отступаюсь. Но Господь в моем сердце как по книге читает, уж Он простит меня… Слушайте же, что тогда случилось…

Г-н Патар жадно слушал Бабетту, рассеянно поглядывая на улицу через приоткрытый ставень. Он увидел, что «игрец» вернулся, и что теперь он уставился своими моргающими глазками куда-то вверх, примерно на уровень второго этажа, много выше головы г-на Патара. Г-н Патар вздрогнул. Тем не менее, он сохранил самообладание, чтобы ни одним резким движением не выдать Бабетте, что на улице что-то происходит. Ее рассказ, таким образом, не был прерван.

Стоя на коленях, сама она ничего не могла увидеть. Да она и не пыталась. Она говорила, не останавливаясь, горестно вздыхая, как на исповеди… Словно спешила избавиться от тяжести, обременявшей ее совесть.

– …И вот так случилось, что через два дня после того, как вы не захотели взять моего хозяина в вашу Академию, потому как взяли на это место господина Мортимара, а потом господина д’Ольнэ… Ну так вот, как-то после полудня надо было мне отлучиться из дому, я об том и хозяину сказала… а сама чего-то не пошла, и господин Латуш об том не знал… И вот вижу я, как приходит к хозяину какой-то господин, и они заперлись вдвоем. Он и дорогу-то на лестницу сам нашел, а я его раньше и не видала никогда. А минут через пять – другой господин, тоже незнакомый. И тоже быстренько так пробрался наверх, будто боялся, что его приметят… Слышу только, стучится в дверь библиотеки. Дверь сразу же открылась, и стало их там трое, в библиотеке: господин Латуш и с ним двое тех, чужих…

…Час или два прошло, а библиотека-то прямо над моей кухней… Что меня больше всего удивило, так это то, что я даже не слыхала, как они там ходят. Ну ничегошеньки было не слыхать… Сильно меня это озадачило, а я, признаюсь вам, страх как любопытна. Господин-то Латуш ничего ведь мне не сказал, что к нему придут. Вот я и поднялась наверх, и под дверь – слушаю. Да только ничего было не слыхать… Ей-Богу, я стучалась, да только не отозвался никто… Ну, я тогда приоткрыла дверь… а внутри-то никого и нету! А там кроме входной, еще одна дверь есть, в маленький кабинет. В библиотеку-то я вошла, а сама сильно удивляюсь, поболе, чем всему остальному… Я ведь никогда в том маленьком кабинете не бывала, никогда. И хозяин мой никогда там никого не принимал, и меня не пускал – это у него прямо болезнь какая-то, меня туда не пускать. Он там все пишет чего-то, и не желает, значит, чтоб его беспокоили. Ну и сидит там, как в могиле. Он мне во многом уступает, ежели я рассудительно попрошу, а вот в маленький кабинет ни разу не пускал. Ключ себе заказал особый, чтобы ни я, значит, ни кто другой в тот кабинет попасть не могли. А мне, бывало, говорит: этот уголок только мой, Бабетта, а тебе, дескать, чтобы мыть да скрести, и остального хватает… И вот, значит, заперся он внутри с чужими этими, которых я отродясь не видала…

…И стала я тогда прислушиваться… через дверь, что там у них творится, о чем говорят. Только говорили они тихо-тихо, и я все бесилась, что ничего разобрать не могу… И тут вдруг показалось мне, что вроде у них спор какой вышел. И хозяин мой голос-то возвысил и говорит… я это явственно услыхала:

«Возможно ли такое? Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Вот чего я услыхала! Своими собственными ушами. Да только это и все… Я от этого еще и в себя-то прийти не успела, как тут вдруг дверь отворилась, и те, чужие, кинулись на меня… Хозяин-то как закричит: не делайте ей больно! Я, дескать, за нее ручаюсь. А сам ко мне подошел и говорит: я, говорит, Бабетта, не стану тебя ни о чем спрашивать, слышала ты что-нибудь, или нет. Но ты, говорит, поклянешься сейчас на коленях Господом нашим, что никому, ни единой душе не расскажешь, что видела и слышала! Я-то ведь, говорит, поверил, что ты ушла, стало быть, ты и не могла видеть, как ко мне приходили. Запомни, ты не знаешь этих господ. Поклянись, говорит, в этом, Бабетта.

Тут я глянула на своего хозяина, и, доложу вам, никогда не видала у него такого лица. Он всегда такой ласковый, позволял мне делать все, чего захочу, слова поперек не скажет! А тут его от гнева аж не узнать, так изменился. И те двое, чужие, тоже нагнулись надо мной, и лица такие… угрожающие! Пала я тут на колени, да и поклялась во всем, что они меня заставляли… Потом те двое ушли… А я к себе в кухню спустилась ни жива ни мертва… А как глянула в окошко, посмотреть, что те двое точно уходят, в первый раз и приметила… игреца! Вон там он стоял, где и сейчас. А я себя крестным знамением осенила – ну, все, пришла беда, отворяй ворота…

Г-н непременный секретарь, во все уши слушая исповедь старой Бабетты, по-прежнему не спускал глаз с «игреца». И был немало удивлен, видя, как тот, высунувшись из-за своего ящика, подает кому-то загадочные знаки… И наконец шагающий ящик – уже в который раз за эту ночь – скрылся в темноте.

– Кончила я, – сказала Бабетта. – Пришла беда – отворяй ворота…

– А эти люди, – спросил г-н Патар, которого рассказ старой служанки встревожил сверх всякой меры, – вы потом когда-нибудь еще встречали этих людей?

– Одного-то из них я уж точно никогда больше не встречала, господин Непременник. Потому как помер он. А вот фотографию его в газетах видела… Это был тот самый господин Мортимар.

Г-н Непременник подскочил, будто ужаленный.

– Мотримар?!! А другой?

– Другой-то? И его фотографию в газетах видела. Господин д’Ольнэ это был, вот кто!

– Д’Ольнэ!! А с ним вы еще встречались?

– С этим-то? Как же, встречалась… Приходил сюда намедни… как раз перед тем как помереть, господин Непременник.

– Накануне своей смерти? Позавчера?

– Точь в точь позавчера. Ох, постойте… я же вам не все рассказала! А как надо бы! Он ведь явился сразу после того, как я игреца во дворе увидала! Этот-то, лишь меня завидел, сразу дал деру. А я тут же подумала: не к добру это, ох не к добру… Дурной знак! Мне еще двоюродная бабушка моя всегда говорила: Бабетта, держись от этих игрецов подальше… А эта бабушка моя, господин Непременник, до древних лет дожила, и уж она-то знала, что говорит! Она и жила-то как раз напротив того дома… это у нас там, в Родезе… где в ту ночь Хромуша зарезал бедного господина Фюальдеса… И она своими ушами слыхала ту злодейскую музыку, которую игрецы да шарманщики под окнами крутили… А Хромуша с Бастидом, да дружки их, резали в то время на столе горло бедняге… Это, сударь, такая музыка, что на всю жизнь у нее в ушах осталась… Старушка-то покойница мне ее не единожды певала, да только тихо-тихо, и так, чтобы никого поблизости не было…

И тут вдруг Бабетта встала, двигаясь, как заведенная, уставившись в окно остекленевшими глазами. Ее лицо, слабо освещенное тусклым, красноватым светом уличного фонаря, выразило самый неописуемый ужас, а вытянутая рука указывала куда-то наружу, откуда доносилась тихая музыка, старинный танец, медленный, тягучий, бесконечно тоскливый ритурнель[16]…

– Она это!.. – прохрипела Бабетта, – она! Та самая музыка! Слышите? Та самая!