На следующий день после этих злополучных событий непременный секретарь Академии г-н Ипполит Патар вступил под арку Академии когда часы били полдень. Привратник встретил его на пороге своей каморки. Он протянул г-ну непременному секретарю его почту и сказал:
– Вы сегодня раньше всех, господин непременный секретарь. Еще и нету никого.
Г-н Ипполит Патар взял свою почту, которая была довольно увесистой, и явно собрался продолжить свой путь, не ответив ни слова честному малому.
Тот удивился:
– У господина непременного секретаря сегодня озабоченный вид. Оно и понятно – тут все нынче как на иголках, после вчерашнего-то!
И тут привратник совершил промах, добавив:
– А господин непременный секретарь уже читал в сегодняшней «Эпохе» про Заколдованное кресло?
Надобно заметить, что г-н Ипполит Патар имел особенность существовать как бы в двух ипостасях. В одной он был свежим розовым старичком, улыбчивым, радушным, приветливым, обаятельным, которого все в Академии величали запросто «мой добрый друг», исключая прислугу, разумеется, хотя и для нее он был образцом обходительности. Зато в другой своей ипостаси он представал перед окружающими как маленький сухопарый старикашка, желтый как лимон, нервный, злой и раздражительный. В такие минуты даже лучшие друзья обращались к нему не иначе, как «господин непременный секретарь» и старались не попадаться под руку. Слугам тоже с ним было не по себе. Этот феномен объяснялся тем, что г-н Ипполит Патар так любил Академию, что буквально разрывался пополам, чтобы служить ей, лелеять ее и защищать. Счастливые дни, дни великих академических триумфов, прекрасных торжеств, вручений наград «за заслуги» бывали отмечены Патаром розовым; а несчастливые дни, когда какой-нибудь грязный писака осмеливался не проявить должной почтительности пред Академией, этим божественным учреждением, были всегда отмечены Патаром лимонным.
Сегодня, по-видимому, привратник не заметил, с Патаром какого цвета имеет дела, иначе избежал бы резкой отповеди с его стороны. Едва услышав о Заколдованном кресле, г-н непременный секретарь круто развернулся.
– Занимайтесь тем, что вас касается, – прошипел он. – Я знать не знаю ни о каком заколдованном кресле! Но зато я знаю, что тут всегда околачивается толпа газетчиков! Имеющий уши да услышит!
И он развернулся в обратную сторону, оставив привратника сраженным на месте.
О! Читал ли г-н непременный секретарь статью о Заколдованном кресле! Да он в последние недели только ее и читал, эту злосчастную статью – во всех газетах подряд! А после скандальной смерти Максима д’Ольнэ, так быстро последовавшей за не менее скандальной смертью Жана Мортимара, наивно было бы ожидать, что пресса скоро потеряет интерес к столь волнующему сюжету.
И тем не менее, какой умник осмелился (г-н Ипполит Патар даже остановился, чтобы еще раз задать себе этот вопрос)… какой умник осмелился увидеть в этих двух смертях что-то иное, нежели бесконечно досадное, достойное всяческих сожалений, но все же совпадение! Ведь Жан Мортимар скончался от кровоизлияния в мозг – что может быть естественней? А Максим д’Ольнэ, под впечатлением от трагической кончины предшественника, да еще и напуганный зловещими предсказаниями, которыми негодные шалопаи-литераторы сопроводили его избрание, умер от сердечного приступа. Что ничуть не менее естественно.
Г-н Ипполит Патар, пересекавший двор Академии справа налево, направляясь к лестнице, ведущей в секретариат, в сердцах стукнул железным наконечником своего зонтика по неровной и обомшелой мостовой.
– Что может быть естественней сердечного приступа? – сказал он сам себе. – Это с каждым может случиться – умереть от сердечного приступа. Даже произнося речь во Французской Академии!
И он добавил:
– Для этого достаточно лишь быть академиком!
Вымолвив это, он задумчиво остановился на нижней ступеньке лестницы. Хоть г-н непременный секретарь и отрицал это, но он был довольно суеверен. Мысль о том, что любой Бессмертный, кто бы он ни был, может вот так, запросто, умереть от сердечного приступа, побудила его коснуться украдкой, правой рукой, деревянной ручки своего зонтика, который он держал в левой.
И он возобновил свое восхождение. Он прошел, не останавливаясь, мимо секретариата, поднялся до следующей лестничной площадки, остановился там и произнес вслух:
– Если бы только не эта история с письмами! Но как раз на нее-то и клюнули все эти глупцы! Они, видите ли, подписаны инициалами Э.Д.С.Д.Т.Д.Л.Н. – всеми инициалами этого шарлатана Элифаса!
И г-н непременный секретарь стал произносить вслух, в гулкой тишине, царившей на лестнице, мерзкое имя того, кто, казалось, натравил саму злую судьбу на почтенное и мирное Братство:
– Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс!
Да как он посмел, с таким-то имечком предстать пред Французской Академией! Как дерзнул надеяться, он, жалкий шарлатан, величающий себя магом, требующий называть себя Сар[5], опубликовавший вздорную книжонку о какой-то «хирургии души», как он посмел даже мечтать о бессмертной чести сесть в кресло монсеньора д’Абвиля!
Да, да – маг! Колдун, видите ли, претендующий на знание прошлого и будущего и вообще всех тайн, которые способны превратить человека во властелина Вселенной! Ишь ведь, алхимик! Астролог! Кудесник! Некромант!
И такой тип захотел пролезть в Академию!
Г-н Патар просто задохнулся от возмущения.
Тем не менее, с тех пор, как этого прощелыгу провалили на выборах, двое несчастных претендентов на кресло монсеньора д’Абвиля скончались!
Ах, читал ли г-н непременный секретарь статью о Заколдованном кресле! Не только читал, но и многократно перечитывал, и не далее, как сегодня утром. Вот и сейчас ему опять захотелось взглянуть на нее, опубликованную на сей раз в газете «Эпоха». И действительно, он с невиданной для своих лет энергией выхватил и развернул газетенку: вот она, эта статья! Всего-то две колонки на первой полосе, но в них повторялись все те глупости, от которых сам г-н Патар безуспешно закрывал свой слух, ибо, стоило ему войти в какой-нибудь салон или библиотеку, как он тут же слышал: «Как же, как же! Заколдованное кресло!»
По поводу этого невероятного стечения обстоятельств, приведшего к двум скоропостижным смертям (таким исключительно академическим!), «Эпоха» сочла своим долгом поведать пространную легенду, уже успевшую оформиться вокруг кресла монсеньора д’Абвиля. В определенных парижских кругах, которые так или иначе были причастны к тому, что творилось по ту сторону моста Искусств, многие были убеждены, что в этом кресле обитают духи мщения, которых наслал Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс! А поскольку после своего провала пресловутый Элифас бесследно исчез, то «Эпоха» не смогла удержаться от сожалений, что он, Элифас, непосредственно перед тем как исчезнуть, произнес угрожающие слова, подтвержденные впоследствии двумя скорбными кончинами. Выходя в последний раз из «Клуба Пневматистов» (от «пневма» – душа), обосновавшегося в салоне прекрасной г-жи де Битини, Элифас якобы сказал о кресле почтенного прелата дословно следующее: «Горе тому, кто дерзнет сесть в него раньше меня!» Подводя итоги, «Эпоха» ничуть не скрывала своего беспокойства. Конечно, рассуждала она, в случае с письмами, которые оба покойных получили перед самой кончиной, Академия могла иметь дело с шуткой какого-то мистификатора. Но ведь это мог быть и опасный сумасшедший. И газета высказывала пожелание, чтобы немедленно начались розыски Элифаса, и чуть ли не требовала вскрытия тел Жана Мортимара и Максима д’Ольнэ.
Статья была без подписи, но г-н Патар все равно обрек поруганию анонимного автора, для начала обозвав его идиотом, после чего толкнул дверь, пересек первый зал, весь загроможденный колоннами, пилястрами, бюстами и многочисленными скульптурными монументами, воздвигнутыми в память усопших академиков, которым он отвесил поклон на ходу; потом миновал второй зал и прибыл, наконец, в третий, уставленный столами с обивкой из одинакового зеленого сукна, в обрамлении симметрично расположенных кресел. В глубине на пространном панно выделялась величественная фигура изображенного во весь рост кардинала Армана-Жана дю Плесси, герцога де Ришелье[6].
Г-н непременный секретарь оказался в так называемом «Словарном зале», где академики собирались для работы над Академическим словарем[7].
Пока здесь было пусто.
Он затворил за собой дверь, устроился на своем привычном месте, разложил почту на столе и заботливо поместил в углу, за которым ему удобно было приглядывать, свой зонтик, без которого никогда никуда не выходил, и о котором ревниво заботился, как о предмете чуть ли не священном.
Потом он снял шляпу, заменил ее маленькой шапочкой черного бархата, украшенной вышивкой, и начал обход помещения мягкими, чуть шаркающими шагами. Столы, мимо которых он проходил, были расставлены таким образом, что между ними оставалось свободное пространство, в котором помещались кресла. Среди них были и знаменитые.
Подходя к таким, г-н непременный секретарь задерживал на них свой опечаленный взгляд, качал головой и шептал прославленные имена. Обойдя таким образом весь зал, он очутился перед портретом кардинала Ришелье. Он снял перед ним свою шапочку и поздоровался:
– Приветствую тебя, великий человек!
Потом повернулся к великому человеку спиной и погрузился в созерцание одного из кресел.
То было кресло как кресло, ничуть не отличавшееся от остальных, собранных в этом зале – с квадратной спинкой и четырьмя ножками, ни больше, ни меньше. Но именно в нем имел обыкновение сиживать во время заседаний монсеньор д’Абвиль, и после смерти прелата оно по-прежнему пустовало.
Никто более не садился в него, ни бедный Жан Мортимар, ни бедный Максим д’Ольнэ, которым так ни разу и не представился случай переступить порог зала закрытых заседаний – Словарного зала. Ибо во всем царстве Бессмертия только здесь было ровно сорок кресел – точно по числу самих Бессмертных.
Итак, г-н непременный секретарь созерцал кресло монсеньора д’Абвиля.
Он сказал вслух:
– Заколдованное кресло!
И пожал плечами.
Потом произнес, как бы в шутку, роковую фразу:
– Горе тому, кто дерзнет сесть в него раньше меня!
И вдруг подошел к креслу так близко, что почти коснулся его.
– Ну уж я-то, – вскричал он, ударяя себя в грудь, – я, Ипполит Патар, который смеется над всем этим вздором, – и над дурным глазом, и над самим господином Элифасом де Сент-Эльм де Тайбур де ла Ноксом, я сяду в тебя, Заколдованное кресло!
И, развернувшись соответствующим образом, он приготовился сесть в него.
Однако, уже наполовину согнувшись, передумал, остановил свое движение, выпрямился и сказал:
– Впрочем, нет, не стану садиться. Слишком глупо!.. Таким глупостям вообще не стоит придавать значения.
И г-н непременный секретарь вернулся на собственное место, коснувшись походя, украдкой, одним пальцем, деревянной ручки своего зонтика.
Тут открылась дверь и вошел г-н канцлер, ведя за собой за руку г-на директора. Г-н канцлер был просто г-ном канцлером, то есть, избранным на эту должность сроком на три месяца, до следующих выборов, а вот директором в этом триместре был сам великий Лустало – один из первых ученых мира. Итак, г-н канцлер вел его, а тот позволял себя вести за руку, как слепого. Происходило это вовсе не потому, что великий Лустало плохо видел, нет, просто он отличался столь необыкновенной рассеянностью, что в Академии было решено не отпускать его одного ни на шаг. Жил он где-то за городом, а когда ему надо было выбраться в Париж, некий мальчуган лет десяти сопровождал его до самой привратницкой Академии, где и сдавал с рук на руки. Далее заботы о нем брал на себя г-н канцлер.
Обычно великий Лустало ничего не замечал и не слышал из того, что происходило вокруг, и каждый старался оставить его в покое, наедине с возвышенными размышлениями, из которых в любую минуту могло родиться великое открытие, способное изменить условия человеческого существования.
Но на сей раз обстоятельства были столь серьезны, что г-н непременный секретарь отважился не только напомнить о них великому ученому, но и разъяснить их ему. Лустало не присутствовал на последнем заседании, за ним срочно послали лишь сегодня утром, и было более, чем вероятно, что он оказался единственным во всем цивилизованном мире человеком, который еще не знал в этот час, что Максима д’Ольнэ постигла та же злая участь, что и Жана Мортимара, автора «Трагических ароматов».
– Ах, господин директор, какая катастрофа! – вскричал г-н Ипполит Патар, воздевая руки к небесам.
– Что же такое случилось, мой дорогой друг? – соблаговолил осведомиться с великим добродушием великий Лустало.
– Как? Вы разве не знаете? Разве господин канцлер вам ничего не сказал? Выходит, мне самому придется объявить вам эту скорбную весть! Максим д’Ольнэ скончался!
– Упокой, Господи, его душу, – промолвил великий Лустало, сохранивший всю свою детскую веру в полной неприкосновенности.
– Скончался, как и Жан Мортимар, прямо здесь, в Академии… произнося свою торжественную речь…
– Ну что ж, тем лучше, – произнес ученый муж с самым серьезным видом. – Прекрасная смерть! – и он безмятежно потер руки. – Вы ради этого меня побеспокоили?
Г-н непременный секретарь и г-н канцлер обескураженно переглянулись. Затем, заметив по рассеянному взгляду великого ученого, что тот думает уже о чем-то другом, отвели его на привычное место. Там они его усадили, дали бумагу, перо, чернильницу, и удалились с таким видом, будто хотели сказать: «Здесь ему будет покойно!»
Потом, устроившись в оконной нише, г-н канцлер и г-н непременный секретарь, бросив взгляд на пустынный двор, поздравили себя с удачной военной хитростью, которую пустили в ход, чтобы избавиться от газетчиков. Накануне вечером было официально объявлено, что после принятия решения о присутствии на похоронах Максима д’Ольнэ, Академия соберется в полном составе лишь через неделю, чтобы обсудить вопрос о новом преемнике монсеньора д’Абвиля, поскольку вопрос этот, несмотря на два успешных голосования, по-прежнему оставался открытым.
Однако журналистов попросту обманули. Выборы назначили на следующий же день после смерти Максима д’Ольнэ, то есть, на тот самый, когда мы проследовали за г-ном непременным секретарем мимо привратницкой в Словарный зал. Попросту говоря, на сегодня. Заботами г-на непременного секретаря каждый академик был предупрежден об этом заранее в частном порядке, и заседание, столь же чрезвычайное, сколь и тайное, должно было начаться через полчаса.
Г-н канцлер шепнул на ухо г-ну Ипполиту Патару:
– А Мартен Латуш? От него есть какие-нибудь известия?
Задав этот вопрос, г-н канцлер в упор посмотрел на г-на непременного секретаря с беспокойством, которое даже не пытался скрыть.
– Ничего не знаю, – уклончиво ответил г-н Патар.
– Как? Вы ничего не знаете?
Г-н непременный секретарь указал на свою нераспечатанную почту.
– Как видите, я еще не вскрыл ни одного письма.
– Ну так вскройте же скорее, несчастный!
– Вы слишком торопитесь, господин канцлер, – сказал г-н Патар с некоторым колебанием.
– Патар, я вас не понимаю!
– Вы слишком торопитесь… узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д’Ольнэ, и который, впрочем, знает, что уже дважды был нами отвергнут… так вот, повторяю, господин канцлер: вы слишком торопитесь узнать, что Мартен Латуш, единственный, кто у нас остался, сейчас, быть может, отказывается от кресла монсеньора д’Абвиля.
Г-н канцлер в изумлении вытаращил глаза, потом крепко стиснул руки г-на непременного секретаря:
– О-о, Патар, я вас понимаю…
– Тем лучше, господин канцлер, тем лучше!
– Но тогда… выходит… что вы вскроете вашу почту лишь после того как…
– Вы сами это сказали, господин канцлер. Когда избрание состоится, мы вполне успеем узнать, что Мартен Латуш снял свою кандидатуру. Ах, не слишком-то их много, охотников сесть в Заколдованное кресло!
Едва промолвив эти слова, г-н Патар содрогнулся. Он, непременный секретарь Академии, сказал запросто, как нечто вполне обыденное: «Заколдованное кресло»!
Меж двумя учеными мужами воцарилось молчание. Тем временем снаружи, во дворе, потихоньку собирались какие-то люди, но г-н непременный секретарь и г-н канцлер, поглощенные своими невеселыми думами, не обратили на них никакого внимания.
Наконец, г-н непременный секретарь глубоко вздохнул, а г-н канцлер нахмурился и сказал:
– Вы только подумайте! Какой будет скандал, если в Академии останется только тридцать девять кресел!
– Я этого не переживу, – просто сказал Ипполит Патар. И он был вполне готов сделать то, что сказал.
В это время великий Лустало преспокойно мазал себе нос чернилами, засовывая пальцы в чернильницу, думая, что это его табакерка.
Вдруг дверь с шумом распахнулась и в зал влетел Барбантан, автор «Истории дома Конде», неисправимый роялист.
– Знаете, как его зовут? – закричал он с порога.
– Кого «его»? – спросил г-н непременный секретарь в самом мрачном расположении духа, каждый миг ожидая нового несчастья.
– Да его, конечно! Вашего Элифаса!
– Вот как? Нашего Элифаса?
– Ну, пусть его будет ихнего Элифаса!.. Оказывается, этот самый Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс зовется всего-навсего господин Бориго!
Тут в зал вошли и другие академики. Все они говорили разом и в великом возбуждении:
– Да, да! – повторяли они, – Бориго! Прекрасная госпожа де Битини дала одурачить себя какому-то Бориго! Газетчики так говорят!
– А что тут делают газетчики? Откуда они здесь? – воскликнул г-н Патар.
– Что значит «откуда»? Их полным-полно во дворе. Они знают, что у нас сегодня заседание и утверждают, что Мартен Латуш откажется от кресла.
Г-н Патар побледнел. Потом набрался духу и выпалил:
– Не имею на этот счет никаких известий!
Его забросали вопросами, но он отвечал, правда, без особой убежденности:
– Все это очередная выдумка газетчиков. Я знаю Мартена Латуша… Мартен Латуш не тот человек, что даст себя запугать… Впрочем, мы сейчас же приступим к избранию…
Его прервало появление одного из воспреемников покойного Максима д’Ольнэ, графа де Брэ.
– А знаете, чем он занимался, этот ваш Бориго? – громогласно вопросил он. – Торговал оливковым маслом! А поскольку родом он с окраины Прованса, из долины Карей, то звался сперва Бориго дю Карей!
В этот миг снова открылась дверь, и вошел г-н Реймон де ла Бесьер, старый египтолог, написавший о пирамидах столько толстенных томов, что из них вполне можно было сложить еще одну.
– Под этим именем – Жан Бориго дю Карей, я и узнал его впервые, – сказал он просто.
Приход г-на Реймона де ла Бесьера встретило ледяное молчание. Дело в том, что он был единственным, кто в свое время проголосовал за Элифаса. И именно ему Академия была обязана своим стыдом, что за какого-то Элифаса вообще подали голос. Но Реймон де ла Бесьер был старым другом прекрасной г-жи де Битини.
Г-н непременный секретарь шагнул ему навстречу.
– Дорогой наш коллега, – начал он, – не могли бы вы просветить нас, торговал ли тогда господин Бориго оливковым маслом? Или, может быть, кожей младенцев, или волчьими зубами, или печенью повешенных?
Раздались смешки. Г-н Реймон де ла Бесьер сделал вид, будто не слышит их. Он ответил:
– Нет. В то время он находился в Египте, где был секретарем Мариет-бея[8], знаменитого последователя Шампольона[9]. Он расшифровывал загадочные тексты, высеченные тысячелетия тому назад в Саккаре[10], на стенах пирамид фараонов пятой и шестой династий. От искал там Тайну Тота!
Высказав это, старый египтолог направился к своему месту. Но его место было занято по рассеянности одним из коллег. Г-н Ипполит Патар, следивший за ним коварным взглядом поверх очков, ехидно спросил:
– Что же вы, мой дорогой коллега? Не угодно ли присесть? Кресло монсеньора д’Абвиля само раскрывает вам свои объятия!
Г-н де ла Бесьер ответил таким тоном, что несколько Бессмертных обернулись:
– Нет! Ни за что я не сяду в кресло монсеньора д’Абвиля!
– Это почему же? – спросил с неприятным смешком г-н непременный секретарь. – Почему это вы ни за что не сядете в кресло монсеньора д’Абвиля? Неужели и вы тоже приняли всерьез весь этот вздор, который болтают о Заколдованном кресле?
– Я не принимаю всерьез никакого вздора, господин непременный секретарь. Но я ни за что не сяду туда просто потому, что мне это не угодно.
Коллега, занявший место г-на Реймона де ла Бесьера, тотчас же освободил его и осведомился вполне пристойно и без тени насмешки, верит ли г-н Реймон де ла Бесьер, так долго живший в Египте и по роду своих занятий глубоко, как никто другой, проникший к истокам Каббалы, в силу заклятий?
– Я далек от того, чтобы отрицать ее.
Это заявление заставило насторожиться всех присутствующих, а поскольку для подготовки к голосованию, ради которого сегодня собралось столько Бессмертных, требовалось еще с четверть часа, то г-на де ла Бесьера попросили объясниться.
Академик, бросив вокруг себя взгляд, сперва убедился, что никто не улыбается, и что даже г-н Патар утратил свой проказливый вид.
Тогда он изрек веско:
– Здесь мы прикасаемся к Тайне. Ибо все незримое, что окружает нас, есть тайна. Современная наука, глубже древней проникшая в суть видимого мира, отстала от нее в постижении Незримого. Сила заклятий незрима, но она, тем не менее, существует. Кто станет отрицать, что существуют удача и неудача? Ведь и та, и другая способны властвовать и над людьми, и над событиями, и над предметами с очевидным постоянством. Сегодня об удаче или неудаче говорят как о некоей неизбежности, против которой ничего нельзя поделать. Но древняя наука за многие сотни веков непрерывных опытов постигла эту таинственную силу и, быть может (я повторяю – быть может!), тот, кто проник в самые глубины сокровенного знания, умеет этой силой управлять. То есть, насылать либо доброе, либо злое заклятие.
Наступила тишина. Все присутствовавшие молча воззрились на Заколдованное кресло.
Через какое-то время г-н канцлер спросил:
– А господин Элифас де ла Нокс и правда проник в Незримое?
– Полагаю, что да, – твердо ответил г-н Реймон де ла Бесьер, – иначе я не голосовал бы за него. Именно подлинное знание Каббалы делает его достойным войти в наше Братство.
И он добавил:
– Каббала, которая, похоже, заново родилась в наши дни под именем Пневматологии, это самая древняя наука и достойна всяческого уважения. Только глупцы способны насмехаться над ней.
И г-н Реймон де ла Бесьер вновь обвел присутствующих взглядом. Но никто уже не смеялся.
Мало-помалу помещение заполнялось. Кто-то спросил:
– А что такое Тайна Тота?
– Тот, – ответствовал ученый, – это изобретатель египетсткой магии. И его тайна – это тайна жизни и смерти.
Послышался насмешливый фальцет г-на непременного секретаря:
– Обладая подобной тайной, наверное очень досадно не быть избранным во Французскую Академию!
– Господин непременный секретарь, – торжественно заявил г-н Реймон де ла Бесьер, – если господину Бориго… или господину Элифасу – зовите его, как вам заблагорассудится – если этому человеку удалось постичь Тайну Тота, на что он притязает… то он приобрел силу бо́льшую, чем у вас и у меня вместе взятых! Умоляю вас верить этому! И уж если со мной случится несчастье сделать его своим врагом, то я предпочту встретить ночью на своем пути шайку вооруженных разбойников, чем его одного средь бела дня с пустыми руками!
Старый египтолог произнес эти слова с такой силой и убежденностью, что произвел настоящую сенсацию. Но г-н непременный секретарь продолжал упорствовать и сказал с суховатым смешком:
– Видимо, сам Тот надоумил его прохаживаться по парижским салонам в фосфоресцирующих одеждах! Ведь он, если не ошибаюсь, председательствовал на собрании пневматистов в каком-то светящемся костюме?
– У каждого, – спокойно возразил г-н Реймон де ла Бэисьер, – у каждого есть свои маленькие причуды и слабости.
– Что вы этим хотите сказать? – неосторожно спросил г-н непременный секретарь.
– Ничего, – загадочно ответил г-н Реймон де ла Бесьер. – Единственно, господин непременный секретарь, позвольте мне удивиться, что насмешки над таким солидным магом, как господин Бориго, позволяет себе самый закоренелый фетишист из всех нас.
– Я?! Фетишист? – возопил г-н Ипполит Патар, надвигаясь на своего коллегу, свирепо выпятив челюсть, словно собирался разом проглотить всю египтологию. – С чего это вы взяли, сударь, что я фетишист?
– Я видел, как вы прикасаетесь к дереву, думая, что этого никто не замечает.
– Я?! Прикасаюсь к дереву? Вы видели, как я прикасаюсь к дереву?
– Да больше двадцати раз на дню!
– Вы лжете, сударь!
Тотчас же кинулись их разнимать. Раздались возгласы: «Полно, господа!.. Господа!..» и: «Господин непременный секретарь, уймитесь!», а также: «Господин де ла Бесьер, эта ссора недостойна ни вас, ни этих стен!»
И все достопочтенное собрание впало в состояние такого лихорадочного возбуждения, которое совершенно не вязалось с обликом Бессмертия. Один лишь великий Лустало, казалось, ничего не видел и не слышал, упорно погружая свое перо в табакерку.
Г-н Ипполит Патар, привстав на цыпочки, высоко задрав голову и буравя своими маленькими глазками старика Реймона, вопил:
– Он окончательно утомил нас этим своим Элифасом – Кукишем-с-маслом! Светлячишком Сент-Эльмовым![11] Тайбуром-Самодуром! Боригоновым ослом[12]!
Перед этой остротой, столь же неистовой, сколь и неуместной в устах непременного секретаря Французской Академии, г-н Реймон де ла Бесьер сохранил все свое хладнокровие.
– Господин непременный секретарь, – сказал он, – я не солгал ни разу за всю свою жизнь и не собираюсь учиться этому в моем нынешнем возрасте. Не далее, как вчера, перед торжественным заседанием я сам видел, как вы поцеловали ручку вашего зонтика!
Г-н Ипполит Патар буквально взвился в воздух, и понадобились усилия всех собравшихся, чтобы вернуть его на землю и удержать от оскорбления действием особы престарелого египтолога. При этом он вопил:
– Мой зонтик!!! Мой зонтик!.. Да я вам даже упоминать запрещаю о моем зонтике!
Но г-н Реймон де ла Бэссьер заставил его умолкнуть, всего лишь указав трагическим жестом на Заколдованное кресло:
– Раз вы не фетишист, то сядьте туда, если осмелитесь!
Г-н Ипполит Патар буркнул на это:
– Сяду, коли захочу! Я ни от кого не намерен получать указания. И вообще, господа, позвольте напомнить, что час, назначенный для голосования, пробил пять минут назад!
И, разом восстановив все свое достоинство, он первый отправился на свое место.
Тем не менее, пока он достиг его, за ним по пятам проследовало несколько иронических усмешек.
Он заметил их. Когда все расселись по своим местам, готовясь к заседанию, и пресловутое кресло таким образом осталось пустовать, он изрек весьма натянутым и чопорным тоном:
– Правила не возбраняют коллеге, пожелавшему занять кресло монсеньора д’Абвиля, занять его!
Никто не пошевелился. Но среди этих господ нашелся все же один, обладавший большей находчивостью, чем остальные, который сумел успокоить совесть всех собравшихся следующим соображением:
– Будет лучше пока не занимать его из уважения к памяти покойного монсеньора д’Абвиля.
При первом же туре голосования Мартен Латуш, единственный кандидат, был избран единогласно.
Только тогда г-н Ипполит Патар вскрыл свою почту.
И испытал великую радость, которая разом его утешила, ибо он не нашел никаких известий от Мартена Латуша.
Он смиренно принял от Академии чрезвычайное поручение, а именно: лично известить новоиспеченного академика о счастливом событии.
Такого еще не бывало.
– Что же вы ему скажете? – спросил г-н канцлер у г-на непременного секретаря. Г-н непременный секретарь, у которого слегка мутилось в голове от всех этих событий, рассеянно ответил:
– А что я, по-вашему, должен ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, друг мой…»
Так вот и случилось, что вечером того же дня, часов около десяти, некая тень, принимавшая, казалось, великие предосторожности, чтобы никто за ней не следил, проскользнула по пустынным тротуарам старой площади Дофин и остановилась, наконец, перед невысоким домиком, чей дверной молоток отозвался на это прибытие в ночной тиши довольно зловещим стуком.