Улица Лафит была черна от народа. Изо всех окон гроздьями свешивались любопытные в ожидании той минуты, когда г-н Гаспар Лалуэт покинет, наконец, семейный очаг и отправится во Французскую Академию произносить свою торжественную речь. О, это было великое празднество – слава и гордость всего квартала! Какой-то торговец картинами, собиратель всяких пустяков, и вдруг – академик! Такого еще не бывало. Страсти вокруг этого события разгорались тем бо́льшие, что сопряжено оно было с обстоятельствами поистине героическими. Газетчики буквально запрудили тротуары и поминутно размахивали своими пропусками, чтобы прорваться через кордоны особой службы охраны порядка, которую префект полиции вынужден был учредить специально для этого случая. Часть народу в этой несметной толпе предполагала не только устроить г-ну Лалуэту по выходе бурную встречу с рукоплесканиями, но и сопроводить его до моста Искусств… каковые надежды, впрочем, были совершенно напрасны, поскольку из-за великой давки всякое движение по мосту Искусств уже несколько часов как было полностью прекращено. И, наконец, у каждого из этого великого множества людей в глубине души таились опасения: а вдруг этот тоже умрет? И каждый решил про себя быть к этому заранее готовым.

Поскольку г-н Лалуэт все не показывался и не показывался, то страх этот рос прямо пропорционально времени ожидания.

Однако всем этим людям так и не довелось увидеть выход г-на Лалуэта, новоиспеченного академика, ибо его попросту не было на улице Лафит. С девяти часов утра он сидел, запершись с г-ном Ипполитом Патаром, в Словарном зале.

О, несчастные! Оба академика провели ужасную ночь и вернулись из своей поездки в самом плачевном состоянии. Они в изнеможении ввалились к родственнику г-жи Лалуэт, державшему лавочку на площади Бастилии, где к ним вскоре присоединилась явившаяся туда тайно и поспешно сама г-жа Лалуэт. Разумеется, они ей все рассказали. Тут же последовало закрытое совещание, длившееся многие часы. Г-н Лалуэт хотел немедленно бежать в полицию, но г-н Патар решительно тому воспротивился. Г-н Лалуэт упорствовал, но г-н Патар тронул его своими слезами и красноречием и, наконец, отговорил от этой затеи. Было решено действовать с крайней осмотрительностью, чтобы по возможности избежать скандала и избавить Академию от бесчестья. Г-н Патар попытался также внушить г-ну Лалуэту мысль, что с тех пор, как он стал академиком, у него появился особый долг, вовсе не распространяющийся на остальное человечество, что он, подобно древней весталке, стал теперь лично ответственен за неугасимость огня, пылающего под куполом Академии.

В ответ г-жа Лалуэт сочла должным заметить, что эта почетная обязанность стала, на их взгляд, слишком опасной, чтобы так уж крепко за нее цепляться. Но г-н непременный секретарь возразил, что поздно поворачивать назад, ибо если кто становится Бессмертным, то уж до самой смерти. «Вот это-то меня и пугает!» – вздохнул г-н Лалуэт.

В конце концов, поскольку они были уверены, что великий Лустало ничего не знает о разоблачении своей тайны, их положение показалось им не таким уж опасным. Во всяком случае, гораздо менее опасным, чем когда они и понятия не имели, отчего умерли трое предыдущих соискателей. Г-жа Лалуэт высказала на сей счет еще несколько замечаний, но уже очевидно было, что она еще не успела остыть от горячего воодушевления толпы почитателей, осаждавшей их дом, и ей трудно было вот так просто отказаться от славы. Поэтому было решено, что господа академики с утра пораньше запрутся в Словарном зале, чтобы за его глухой дверью надежно спрятаться от всех, включая, разумеется, и великого Лустало. И, наконец, они купили вату и синие очки.

* * *

Итак, г-н Патар и г-н Лалуэт ожидали начала заседания в Словарном зале, напихав себе вату в уши и нацепив на нос синие очки.

Лишь несколько минут отделяло их от того момента, когда блестящая память г-на Лалуэта обретет, наконец, прекрасный повод обессмертить себя во славу изящной словесности.

Снаружи донесся ропот нетерпения.

– Час пробил, – сказал вдруг г-н Патар. – Час пробил! – И он решительно отпер замок и взял под руку своего нового коллегу.

Но тут кто-то грубо распахнул дверь и тотчас же захлопнул ее за собой.

И оба академика стремительно отпрянули назад, испустив крик ужаса.

Перед ними стоял великий Лустало!

– Вот как! Вот как! – сказал он слегка дрожащим голосом, насупив брови. – Вот как! Вы стали носить очки, господин непременный секретарь? О! Как?.. И вы, господин Гаспар Лалуэт тоже? Приветствую вас, кстати, господин Лалуэт, давненько не имел счастья лицезреть… весьма польщен!

Г-н Лалуэт промямлил в ответ что-то маловразумительное. Г-н Ипполит Патар пытался тем временем вернуть себе хоть часть своего самообладания, поскольку настал самый ответственный момент. При этом их обоих более всего тревожило, что великий Лустало упорно что-то прятал за спиной.

А самое ужасное заключалось в том, что держался он как ни в чем не бывало. Тем не менее, было очевидно, что великий Лустало что-то подозревает.

Г-н Ипполит Патар коротко и сухо кашлянул и ответствовал, стараясь не упускать из виду ни одного движения великого ученого:

– Д-да, знаете ли… мы с господином Лалуэтом вдруг обнаружили, что у нас… э… несколько утомленный вид.

Лустало шагнул вперед.

Они отступили назад.

– И где же вы это вдруг обнаружили? – зловеще усмехнувшись поинтересовался великий ученый. – Уж не у меня ли дома? Уж не вчера ли вечером?

Г-н Лалуэт испытал некоторое помрачение рассудка, но г-н Патар сопротивлялся изо всех своих последних сил, и возразил, что г-н Лустало, самый рассеянный из людей, воистину сам не знает, что говорит, ибо ни он, ни г-н Лалуэт вчера Парижа не покидали.

Великий Лустало опять усмехнулся. Он по-прежнему прятал руку за спиной.

И вдруг он резко выбросил вперед эту руку к несказанному ужасу гг. академиков, которые тотчас же одной рукой надвинули поплотнее очки на глаза, а другой поглубже запихали вату в уши. Им уже показалось, что прямо на них нацелен ужасный маленький излучатель или дорогая уховерточка.

Но в руке великого Лустало оказался зонтик.

– Мой зонтик! – воскликнул г-н непременный секретарь.

– Я вас за язык не тянул! – глухо прорычал ученый. – Ваш зонтик, господин непременный секретарь! Который вы забыли в поезде на обратном пути из Ла Маренна! Мне его принес знакомый проводник, который знает также и вас, поскольку не раз видел нас вместе… Эх, господин непременный секретарь! Эх! – великий Лустало все больше выходил из себя, размахивая зонтиком, который г-н Патар безуспешно пытался перехватить.

– Эх! Эх! И вы еще говорите, что я рассеян! Да никогда в жизни мне не стать таким раззявой, как вы! Забыть свой любимый-разлюбимый зонтик! Зонтик господина непременного секретаря! Но уж я-то о нем и впрямь позабочусь! Как о своем собственном!

И тут ученый с размаху швырнул зонтик через все помещение. Зонтик, многократно кувыркнувшись в воздухе, угодил прямо в бесстрастную физиономию Армана-Жана дю Плесси, кардинала де Ришелье, и разлетелся на кусочки.

Потрясенный этим святотатством, г-н Патар возопил было, но тут лицо великого Лустало сделалось таким ужасным, что крик, готовый сорваться с уст, так там и остался. Застрял подобно некоей возможности – или же невозможности – в горле г-на непременного секретаря.

О, это демоническое, испускающее молнии лицо! Г-н Лустало по-прежнему преграждал им путь, размахивая руками, как Мефистофель в дурном театре, пытающийся убедить публику, будто у него выросли крылья. Что и говорить, поведение для ученого совершенно немыслимое; всякий, случайно увидевший это, расценил бы его как крайне вызывающее чудачество.

Но г-ну Патару и г-ну Лалуэту казалось, что перед ними сам дьявол. Тем временем он на них наступал, а они, соответственно, отступали.

– Ну давайте! Давайте! Шайка воров! – орал он на них с яростью, уничтожавшей их все больше и больше. – Шайка воров! Вам, значит, приспичило спуститься в подвал? Пока меня там не было! Словно какие-нибудь невежи! Или шайка воров! А ведь вас там могли поджарить! И собаки могли вас там сожрать, как пташек! Или поубивать, как мух! Как говорит Дэдэ. Ведь вы его видели – Дэдэ? Шайка воров! Ну-ка, снимите ваши дурацкие очки! Шайка идиотов!

Лустало исходил пеной. Он смахивал ее со рта рукой, равно как и пот со лба так порывисто, что казалось, будто он сам себе дает оплеухи.

– Да снимите же вы свои очки, наконец! (те, разумеется, и не подумали сделать это). Вы себе небось еще и вату в уши натолкали! А? Наслушались Дэдэ? Его бреда? Всю эту дребедень? Что он якобы делает для меня открытия ради куска хлеба? И про Тайну Тота, не так ли? А еще лучи-убийцы и дорогая уховерточка! Безумие! Безумие! Все безумие Дэдэ! Что он еще забыл вам сказать? О, безумец! Безумец… бедный мой, дорогой мой безумец!.. бедный мой, дорогой мой безумец!..

И Лустало, упав на стул, вдруг зарыдал так безутешно, что «те двое господ» испытали от этого не меньшее потрясение. Этот великий мерзавец, мгновение назад казавшийся им самым преступным из людей, неожиданно вызвал у них глубокую, острую жалость. О! Они были весьма озадачены, увидев его плачущим, но приближались с большой опаской, пуще всего оберегая от него свои очки. Лустало меж тем хрипло простонал:

– Бедный мой, дорогой мой безумец… Бедный мальчик… Мой мальчик! Господи… мой сын! Поняли вы, наконец? Мой бедный сын – безумец! Сумасшедший! Очень буйный сумасшедший и очень опасный. Врачи позволили мне оставить его при себе, но лишь как узника… Однажды он схватил за горло маленькую девочку и чуть не задушил… хотел посмотреть у нее в горлышке, почему она так красиво поет… О! Не надо бы об этом рассказывать… Ведь он мой единственный ребенок! Его отнимут у меня! Отнимут! Украдут! Можете все рассказать, чтобы его у меня украли, отняли моего сына! Гнусные воры! Похитители детей!

И он все плакал! Плакал!

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт переглянулись, как громом пораженные этим неожиданным открытием. То, что они сейчас услышали, а также искреннее отчаяние, сопровождавшее рассказ, объяснили им все: и странность, и загадочность, и угнетенное состояние человека за решеткой.

Но три смерти?

Г-н Ипполит Патар робко положил руку на плечо великого Лустало, чьи слезы лились, не переставая.

– Мы ничего не скажем! – заявил г-н непременный секретарь. – Но… ведь до нас были еще три человека, которые тоже клялись ничего не говорить… и которые мертвы…

Лустало встал и простер руки, словно хотел объять всю боль и страдание мира…

– Мертвы! О, несчастные! Да поверите вы, наконец, что меня самого это потрясло не меньше, чем вас? Сам рок, похоже, сделался моим пособником! Поймите же: они умерли, потому что были нездоровы! Что я тут могу поделать!

И он вдруг двинулся на г-на Лалуэта.

– Но вы-то! Вы-то, сударь, скажите мне, вы-то здоровы?

Однако, прежде чем г-н Лалуэт успел ответить, в Словарный зал хлынула толпа нетерпеливых коллег, явившихся за г-ном непременным секретарем и за своим героем.

Двор, зал, коридоры Академии наполнились самой оживленной суматохой.

Несмотря на вату в ушах, г-н Лалуэт не упустил ни единого звука в этом трубном гласе славы. Выслушав последнюю исповедь Лустало, он вступил в Бессмертие спокойно и без угрызений совести. Он позволил доставить себя в зал публичных заседаний. Там, у самых его врат, он был на какое-то мгновение задержан давкой и неожиданно прижат нос к носу к самому Лустало. И рассудил, что прежде, чем идти далее, он должен окончательно обезопасить себя; поэтому, склонившись к самому уху ученого, сказал ему:

– Вы спросили, здоров ли я… Благодарю, мое здоровье превосходно. Я искренне верю в то, что вы нам рассказали, но в любом случае весьма желаю вам, чтобы со мной ничего не случилось, чтобы я, не дай Бог, не умер… Я принял меры предосторожности – собственноручно записал все, что мы видели и слышали у вас дома, и эти мои записи незамедлительно будут опубликованы в случае моей смерти.

Лустало с любопытством воззрился на г-на Гаспара Лалуэта, потом ответил ему напрямик:

– А вот и неправда. Вы ведь неграмотный.