Г-н Гаспар Лалуэт уже не имел возможности отступить, не нарушив приличий. Его уже заметили из зала. Оглушительное «Браво!» встретило его появление. Вид г-жи Лалуэт, восседающей в первом ряду, вернул ему немного храбрости, хотя, прямо скажем, Лустало нанес ему сокрушительный удар. И как только этот человек смог догадаться, что он, Гаспар Лалуэт, неграмотен? Ведь эту тайну так бдительно оберегали! Патар, разумеется, проболтаться никак не мог. Да и Элифасу было слишком приятно видеть в Академии господина, не умеющего читать, чтобы он разрушил свою маленькую месть недостатком сдержанности. Евлалия? Она была просто могилой всех тайн. Но кто тогда? И как? Как? Он-то считал, что держит великого Лустало в руках, а тот вдруг в самый последний момент показал ему всю его беспомощность.

Но Лустало, в конце концов, быть может, и не вкладывал в свое замечание никакой угрозы? Разве посмеет этот безутешный отец и знаменитый ученый пожаловаться кому-нибудь? Разумеется, нет. Чего же тогда опасаться ему, г-ну Лалуэту? Тем более, в синих очках и с заткнутыми ватой ушами!

Лалуэт выпрямился, милостиво встречая знаки восторга и почитания, сопровождавшие каждый его шаг. Ему хотелось выглядеть таким же горделивым, как древнеримский полководец во время своего триумфа, а заодно и как Артабан[38]. И это ему удалось. Отчасти благодаря синим очкам, которые скрыли остаток беспокойства в его взгляде.

Он увидел неподалеку от себя тихого и очень печального великого Лустало, казалось, витавшего уже где-то очень далеко от торжественного заседания. И г-н Лалуэт сделался вдруг совершенно спокоен. Честное слово – совершенно. И, когда ему было предоставлено слово, он как ни в чем не бывало, начал читать свою речь – степенно, не торопясь, переворачивая страницы одну за другой, словно и в самом деле читал ее. Вся его превосходная память была при нем – такая превосходная, что он «отбарабанивал» свою речь, думая совершенно о другом.

Он думал: «Но как же, в конце концов, великий Лустало догадался, что я неграмотен?»

И вдруг, резко хлопнув себя ладонью по лбу, он вскричал посреди своей торжественной речи:

– Дошло!

На этот неожиданный жест, на этот необъяснимый вскрик публика ответила тревожным ропотом. В едином порыве несказанного беспокойства она приподнялась со своих мест и потянулась к этому человеку, ожидая, что он вот-вот кувыркнется с трибуны… как все предыдущие.

Но, попросту откашлявшись, чтобы прочистить горло, г-н Гаспар Лалуэт объявил:

– Ничего, пустяки! Господа, я продолжаю! Итак, я говорил… я говорил… ах да! Итак, господа, я говорил, что несчастный Мартен Латуш, столь безвременно ушедший от нас…

О! Как он был великолепен, папаша Лалуэт! И как уверен теперь в себе самом! О, совершенно уверен! Он преспокойно разглагольствовал о смерти тех, других, словно сам никогда не умрет… Ему хлопали так, что едва не повылетали стекла. Всех, казалось, охватил приступ лихорадки. Особенно безумствовали женщины. Они так колотили своими маленькими ладошками, что на них лопались перчатки. Они ломали свои веера, испускали пронзительные крики восторга, воодушевления и глубочайшего удовлетворения. Для приема в Академию все это было в высшей степени непривычно. Г-жу Лалуэт поддерживали две верные подруги, и все могли узреть на ее расцветшем лице две мощных, неиссякаемых струи счастливых слез.

Итак, г-н Лалуэт говорил, и говорил хорошо.

Он разгадал мучившую его загадку, и теперь ничто более не могло прервать его речь. Он сопровождал ее красивыми жестами, «играл» голосом, делал эффектные телодвижения.

А вот почему он воскликнул: «Дошло!»

«Дошло, – рассуждал он, – потому что в тот первый день, когда я один ездил в Ла Варенн-Сент-Илер, великий Лустало нагнал на меня такого страху, что я бежал от него совершенно очумелый, будто из Шарантонского сумасшедшего дома…

Едва добежав до вокзала, я тут же прыгнул в парижский поезд. В купе оказалась какая-то дама. И вдруг эта дама принялась вопить, будто ее режут. Это было отдельное купе, без выхода в вагонный коридор. Похоже было, что она меня приняла чуть ли не за убийцу. И чем больше я просил ее успокоиться, тем больше она вопила. На следующей станции она докричалась-таки до проводника, и тот стал мне выговаривать за то, что я сел в купе «только для дам». Он мне показал соответствующую табличку и заявил, что подаст на меня в суд, где мне не поздоровится. По счастью, при мне оказался мой военный билет с пометкой «неграмотен». Только так я и сумел доказать, что не умею читать! Ну вот! Этот проводник, должно быть, тот же самый, что нашел зонтик господина Патара и отдал его Лустало! Он-то, видимо и сказал ему, что в этот раз господин непременный секретарь ехал не один, а с человеком, которого он уже видел раньше и запомнил, потому что тот не умеет читать!

– …Господа! монсеньор д’Абвиль был, как и я, сыном народа…

Именно на этом месте торжественной речи служитель Академии, видимо из новичков (потому что никто из старых служителей не осмелился бы на подобный поступок, слишком уж напоминавший о предыдущих несчастьях) на цыпочках приблизился к трибуне с письмом в руке.

С появлением этого письма всех снова охватило сильнейшее волнение. Все решили, что вновь кто-то шлет соискателю роковое письмо… Тут же раздались выкрики:

– Нет! Нет! Никаких писем! Не вскрывайте! Не вскрывайте! Не дайте ему открыть!..

И послышался душераздирающий крик. Крик г-жи Лалуэт, внезапно почувствовавшей себя дурно.

Г-н Лалуэт повернулся к служителю. Увидел письмо… Понял, что в этом письме его, быть может, подстерегает самый трагический из ароматов… Наконец, услышал вопль отчаяния, слетевший с уст г-жи Лалуэт.

И тогда он, приподнявшись на носках, сделавшись выше ростом, чем был когда-либо, подавляя публику своим несокрушимым духовным величием, указал бестрепетным перстом на роковой письмо:

– Ну уж нет! Только не со мной, – заявил он. – Со мной этот номер не пройдет! Я ведь не умею читать!

Это вызвало целый взрыв радостного восторга. О! Этот, по крайней мере, остроумен: он, видите ли, не умеет читать! Шутка очаровала всех. И триумф г-на Лалуэта стал полным. Коллеги подбегали сотрясать ему руку с бешеным пылом, и торжественное заседание закончилось в припадке великолепного воодушевления.

* * *

Итак, триумф был полным. Тем более полным, что г-н Гаспар Лалуэт в конечном счете остался жив и, не умея читать, смог занять кресло монсеньора д’Абвиля. И не был при этом отравлен тем или иным способом. Письмо, кстати, оказалось адресованным вовсе не ему.

Г-жа Лалуэт пришла в себя и обнаружила своего супруга здравым и невредимым. И он показался ей прекраснейшим из мужчин.

Позже они завели ребенка мужского пола и назвали его Академусом.

* * *

Что касается великого Лустало, то вскоре после описанных событий его постиг тяжкий удар – он потерял своего единственного сына. Дэдэ умер.

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт были приглашены на похороны, состоявшиеся вечером и почти тайно.

На кладбище г-на Лалуэта весьма заинтриговало присутствие некоего таинственного незнакомца, который скрывался за могильными плитами неподалеку от великого Лустало. Когда в какой-то момент знаменитый ученый рухнул на колени, сломленный своим горем, тот незаметно приблизился к нему и наклонился, словно хотел прислушаться к этому горю, а может быть, и задать ему несколько вопросов. Поскольку незнакомец кутался в плащ и низко надвинул шляпу, его лицо оставалось невидимым. В течение всей церемонии погребения г-н Лалуэт мучился вопросом: «Кто же это такой?» Как это ни странно, общий вид незнакомца показалась ему чем-то знакомым.

В конце концов, человек скрылся в ночи.

Г-н непременный секретарь и г-н Лалуэт возвращались с кладбища вместе. Сидя в том самом поезде, где г-н Лалуэт некогда забрался в купе «только для дам», думая, что садится в вагон «для курящих», оба академика разговорились.

– Этот бедняга Лустало показался мне очень подавленным, – сказал г-н Ипполит Патар.

– Да, да, очень подавленным, – ответил г-н Лалуэт.

* * *

Как-то раз, два года спустя, г-н Лалуэт шел по мосту Искусств под руку с г-ном Ипполитом Патаром. Вдруг он совершенно внезапно остановился.

– Видите? – спросил он своего спутника. – Вон, впереди нас человек в пальто…

– Ну? – ответил сбитый с толку г-н непременный секретарь.

– Вы не узнаете эту фигуру?

– Нет, честное слово!

– Это потому что вы тогда не были так поражены, как я, господин непременный секретарь… В тот вечер, во время похорон, этот человек ни на шаг не отходил от великого Лустало на кладбище. И я почти уверен, что не ошибаюсь: я и раньше его уже видел где-то…

И тут человек в пальто обернулся.

– Господин Элифас де ла Нокс! – вскричал г-н Лалуэт.

Это был именно он – таинственный маг. Приблизившись к обоим Бессмертным, он пожал руку г-ну Лалуэту.

– Вы здесь! – воскликнул г-н Лалуэт. – И вы не заглянули ко мне хоть на минутку! Госпожа Лалуэт была бы счастлива пожать вам руку! Доставьте нам удовольствие – приходите к нам поужинать. Попросту, знаете ли, без церемоний, как-нибудь вечерком…

И г-н Лалуэт обернулся к г-ну Патару.

– Мой дорогой непременный секретарь, позвольте представить вам господина Элифаса де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокса, письмо которого нас так переполошило когда-то. Да, кстати! Что с вами сталось, господин де ла Нокс?

– Я все так же торгую кроличьими шкурками, – отвечал с улыбкой тот, кого называли Человек Света.

– И вы не жалеете об Академии? – простодушно спросил г-н Лалуэт.

– Нет, ничуть! Ведь в ней состоите вы, – тихо ответил Элифас.

Г-н Лалуэт счел эти слова за комплимент и поблагодарил.

Г-н непременный секретарь закашлялся.

Г-н Лалуэт продолжил:

– Да, кстати! Представьте себе, что заметив вас, но еще не узнав, я сказал господину непременному секретарю: «Забавно, но, похоже, я видел этого человека на похоронах сына Лустало!»

– Я был там, – сказал Элифас.

– Так вы знали великого Лустало? – спросил г-н Ипполит Патар, не сказавший до этого ни слова.

– Я не был знаком с ним лично, – ответил неожиданно серьезным тоном Элифас де ла Нокс, – но имел случай заняться его особой во время своего расследования, которое счел своим долгом предпринять… для собственного удовлетворения… касательно некоторых фактов, так взбудораживших в свое время общественное мнение. В ту пору, когда в Академии слишком часто умирали, господин непременный секретарь…

Услышав это, г-н непременный секретарь пожелал, чтобы мост Искусств разверзся между ними, положив конец беседе, напомнившей ему самые мрачные часы его честной и горестной жизни. Он торопливо пробормотал:

– Да, да, теперь припоминаю… я тоже видел вас на кладбище. Великий Лустало был так сражен смертью своего сына…

Г-н Лалуэт тотчас же присовокупил:

– О, его скорбь с тех пор ничуть не уменьшилась! Мы так его больше и не увидели в Академии за время его сурового траура. И нам приходится одним, без него трудиться над Словарем… Бедняга! Он был так потрясен!

– Так потрясен, – заметил вдруг Человек Света, склоняя свое благородное и таинственное лицо к самому уху вздрогнувших академиков, – так потрясен, что после смерти Дэдэ ничего больше не открыл и не изобрел!

И, произнеся эти ужасные слова, г-н Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс повернулся спиной к Академии и скрылся на другом конце моста Искусств.

А г-н Лалуэт и г-н Ипполит Патар, ухватившись друг за друга, чтобы не упасть, героическим усилием направили свои стопы к вратам Бессмертия.

* * *

Они не обронили ни слова, пока не добрались до кабинета г-на непременного секретаря, но, едва за ними захлопнулась дверь, г-н Гаспар Лалуэт снова обрел в себе силы заявить, что совесть не позволяет ему хранить долее преступное молчание, что трагические, но полные здравого смысла слова г-на Элифаса де ла Нокса окончательно вразумили его. И напрасно г-н Ипполит Патар умолял его плачущим голосом хранить молчание, пытаясь истолковать в пользу мерзейшего Лустало малейшее сомнение. Напрасно он призывал его подумать о чести Академии. Г-н Лалуэт оставался неумолим.

– Нет! Нет! – кричал он. – Прав, прав был Мартен Латуш! Он-то верно сообразил – не было на свете преступления гнуснее!

– Было! – возразил г-н непременный секретарь, взрываясь в свою очередь. – Было! И даже еще более гнусное!

– Какое же, сударь?

– А такое, что в Академию приняли человека, который не умеет читать! И я сам это совершил! – и он добавил, дрожа от праведного негодования, – Я! А теперь донеси на меня, если посмеешь!

С девяти лет, когда г-на Ипполита Патара постигло несчастье лишиться матери, он впервые позволил себе «тыкнуть» кому-то.

Но такая ужасающая фамильярность, вместо того, чтобы унять их ссору, произвела совершенно обратное действие. Оба Бессмертных вскочили, готовые наброситься друг на друга, как два бойцовых петуха, и лишь внезапный стук в дверь напомнил им о чувстве приличий. Г-н Лалуэт рухнул в кресло у камина, а г-н Патар пошел открывать. Это оказался привратник, принесший объемистый пакет, адресованный г-ну непременному секретарю лично в руки. Отдав пакет, привратник удалился, а г-н Патар ознакомился с его содержимым. Но сначала он прочитал на конверте надпись: «Г-ну непременному секретарю. Вскрыть на закрытом заседании Французской Академии».

Г-н Патар узнал почерк и содрогнулся.

– Что там такое? – спросил г-н Лалуэт.

Но г-н непременный секретарь был так ошеломлен, что не ответил. С пакетом в руках он бродил по своему кабинету, словно не сознавая, что делает. И вдруг он решился. Разорвал конверт и обнаружил там толстую тетрадь, озаглавленную «Моя исповедь».

Г-н Лалуэт видел, как он ее читает, но не понимал причины волнения, охватывавшего г-на Патара все больше и больше по мере того, как он переворачивал страницы рукописи. Мало-помалу лицо почтенного академика утрачивало свой красивый лимонный оттенок, с которым привыкли прочно связывать все мрачные переживания этого благородного сердца. Г-н Патар становился белее белого мрамора, которому в свое время предстояло увековечить его бессмертные черты на пороге Словарного зала.

И тут г-н Лалуэт увидел, как г-н Патар одним широким взмахом швырнул рукопись в огонь.

После чего вышеназванный Патар, полюбовавшись еще некоторое время делом собственных рук, направился к своему сообщнику.

– Кто старое помянет… – сказал он и протянул ладонь. – Не будем больше спорить. Вы были совершенно правы. Великий Лустало оказался великим мерзавцем. Забудем о нем. Он умер. И заплатил свой долг. Но вы, дорогой Гаспар… когда вы заплатите свой? Ну, право же, ведь это так просто: Б и А – БА, Б и Е – БЕ, Б и О – БО, Б и У – БУ!