Кроме этих звуков некоторое время еще слышалась какая-то возня, потом в подвальной лаборатории все стихло окончательно.

Г-н Ипполит Патар и г-н Лалуэт стояли ни живы ни мертвы. Они так тесно вжались в стены топки, что, казалось, приросли к ним навеки.

Тем временем их окликнул голос человека из-за решетки:

– Можете выходить. Они ушли.

И опять тишина. Голос повторил:

– Можете выходить! Вы там умерли, что ли?

Наконец, в сумрак лаборатории-склепа, освещенной теперь лишь свечным огарком из-за прутьев узилища, из черной пасти печи робко выскользнули… назовем их тени.

Сначала появились головы… осторожно… потом туловища… и все это замерло в неподвижности.

– Эй, можете выйти, – сказал голос Дэдэ. – Ночью они уже не вернутся, да и люк закрыт.

Тогда оба призрака вновь зашевелились, но с крайними предосторожностями. Они застывали на каждом шагу. Опасливо жались к стенам. Замирали на цыпочках, стоило им наткнуться на какой-нибудь предмет обстановки. А если этот предмет обстановки еще и отзывался на толчок каким-нибудь звуком, тени вытягивались в струнку, словно тени повешенных.

Наконец, они добрались до источника света, огражденного решеткой. Дэдэ ждал их в своей клетке стоя.

Они в изнеможении припали к нижним прутьям. Голос, некогда принадлежавший г-ну Ипполиту Патару, произнес:

– Ох, сударь… бедный вы мой!

Голос г-на Лалуэта сказал в свою очередь:

– Мы уж думали, вас убивают!

– Но из печи все-таки не вышли? – усмехнулся узник.

Это была правда. Они не посмели ее отрицать. Они объяснили в самых сконфуженных выражениях, что ноги попросту отказались им служить, что у них нет никакой привычки к подобным переживаниям, что они академики, наконец, и вовсе не готовили себя ни к каким трагедиям, и что…

– Академики! – воскликнул человек в клетке. – Однажды сюда спустились трое… трое кандидатов, явившиеся к душегубу с визитом… и тот застукал их здесь. Я никогда их больше не видел. А потом из разговоров с великаном узнал, что все они умерли… Это он, должно быть, поубивал их… как мух!

Весь этот разговор велся приглушенными голосами, губы всех троих касались железа решетки.

– Сударь! – взмолился г-н Гаспар Лалуэт. – А можно как-то выйти отсюда, чтобы этот… душегуб… нас не заметил?

– Конечно! – сказал человек. – По лестнице, которая ведет во двор.

Г-н Ипполит Патар заметил:

– Но ведь ключа от этого хода нет в ящике…

Человек ответил:

– Он у меня в кармане! Я вытащил его из штанов великана: я нарочно вывел их из себя, только чтобы тот зашел ко мне в клетку, чтобы меня «заткнуть»…

– Ох, сударь… бедный вы мой!

– Да, да! Давайте, жалейте меня! О! Это они умеют – заставить меня заткнуться!

– Так вы, стало быть, полагаете, что отсюда все-таки можно выйти? – нетерпеливо вздохнул г-н Гаспар Лалуэт, несколько удивленный тем, что тот все еще не отдает им ключ.

– А вы за мной вернетесь? – спросил человек.

– Клянемся вам в этом! – торжественно объявил г-н Лалуэт.

– Те трое тоже клялись… да так и не вернулись.

Г-н Патар вступился за честь Академии:

– Они вернулись бы, если бы не умерли!

– Да, правда… Он поубивал, как мух! Но вас-то он не убьет, потому что не знает, что вы были здесь… Однако, нельзя, чтобы он вас здесь увидел!

– Нет! Нет! – простонал г-н Лалуэт, – конечно, нельзя, чтобы он нас здесь увидел!

– Похитрее надо быть, – посоветовал человек и протянул незадачливым визитерам маленький черный ключ.

Он вручил этот ключ г-ну Ипполиту Патару и объяснил, что им отпирается маленькая дверца позади динамо-машины, в углу лаборатории. Этим ходом можно попасть на лестницу, ведущую во дворик позади дома. А во дворе есть еще одна дверь, калитка, ведущая прямо в поле. Нужно только повернуть защелку. Ключ от этой калитки всегда торчит в замочной скважине.

– Я заметил все это, когда меня водили выгуливать, – добавил человек.

– Так вас иногда выпускают из клетки? – спросил г-н Патар, буквально содрогавшийся пред лицом великих страданий, которые выпали на долю этого несчастного. Он даже забыл на время о своих собственных.

– Да, но всегда на цепи. Один час на свежем воздухе… если нет дождя!

Что касается г-на Лалуэта, то он в этот миг думал только о том, как бы поскорее улизнуть. Он уже подобрался к заветной дверце. Но тут ему показалось, что сверху доносится рычание, и он отскочил.

– Собаки!.. – простонал он.

– Конечно, собаки! – отозвался человек неприязненно. – До чего же он несносен, этот толстяк! Вы сможете выйти отсюда только когда я скажу. Придется подождать часок, пока Тоби не задаст им корм… Вы сможете пробраться только когда они будут жрать – им будет не до вас. Когда жрут, никого не замечают. Слышите? Никого! Когда жрут!

И человек добавил:

– Что за жизнь! Что за прозябание!

– Еще целый час, – вздохнул г-н Лалуэт, решительно проклиная про себя тот день, когда ему взбрело в голову заделаться академиком.

– Я-то здесь провел целые годы!.. – заметил узник.

Столько яростной муки было в его голосе, что оба академика, и старый, и новый, устыдились собственного малодушия. Г-н Лалуэт даже пообещал:

– Мы спасем вас!

В ответ на это узник расплакался, как ребенок.

И только тогда г-н Патар и г-н Лалуэт увидели всю глубину его униженности. Его одежда была в клочьях, но то, что оставалось, не было ни грязным, ни неопрятным. Эти прорехи, эти лоскутья напоминали скорее о недавней борьбе, и оба визитера живо вспомнили, как великан Тоби заставлял «заткнуться» беднягу.

Но какой же злой жребий загнал несчастного в эту клетку? Слова, брошенные им недавно, заставляли предположить такое гнусное преступление, что г-н Патар, считавший себя давним знакомцем Лустало, боялся даже помыслить об этом. И тем не менее, чем, кроме как преступлением, можно было объяснить присутствие в клетке этого человека?.. Человека, только что передавшего великому Лустало некую «формулу», чтобы не умереть с голоду?

Г-н Лалуэт представлял себе весь этот ужас совершенно отчетливо. Он ничуть не колебался. Он был просто уверен, что Лустало запер кого-то в клетку, и что именно этот безвестный гений сделал за великого ученого все те открытия, которые принесли ему мировую славу. Ум у г-на Лалуэта был конкретный, и он представлял себе это дело вполне определенным образом. По одну сторону решетки он видел великого Лустало с куском хлеба в руке, а по другую – несчастного гения, томящегося в неволе со своими изобретениями. И через решетку, таким образом, совершался обмен.

Великий Лустало должен был, размышлял дальше г-н Лалуэт, изо всех сил стараться сохранить эту великую тайну для себя одного. В его глазах она должна иметь ценность неизмеримо большую, чем жизни каких-то трех академиков… Г-н Лалуэт видел это, увы! – слишком хорошо, настолько хорошо, что ни на минуту не усомнился, что ради сохранения своей тайны Лустало без колебаний принесет ей в жертву еще две жизни. Встав на путь преступлений, не так-то легко остановиться.

Именно необычайная ясность, с какой г-н Лалуэт представлял себе всю эту драму, побуждала его как можно скорее покинуть опасное место. И ему вовсе не улыбалось проторчать тут еще целый час. Тем временем г-н Патар, мозг которого совершенно изнемог, силясь отвергнуть выводы, безоговорочно принятые г-ном Лалуэтом, попытался употребить навязанный ему досуг для того, чтобы побольше разузнать об узнике и его истинном положении.

И вдруг в его взбудораженной памяти всплыли слова, сказанные некогда Мартеном Латушем, а затем пересказанные Бабеттой: «Возможно ли такое! Это же было бы величайшим преступлением на свете!» Да, да! Величайшим преступлением на свете. Увы! Г-н Ипполит Патар вынужден был признать эту истину, сколь бы отвратительной она ни казалась.

Узник за решеткой бессильно уронил голову на руки, словно раздавленный гнетом нечеловеческого страдания. Огарок над его головой, прикрепленный так высоко, чтобы он не мог его достать, освещал помещение самым фантастическим образом. Разрозненные, наваленные в беспорядке предметы приобрели какие-то странные очертания, все они казались теперь как бы «зарешеченными»… можно было подумать, что эта зловещая лаборатория – владение самого дьявола, настолько жутко выглядели в неверном свете все эти увеличившиеся тени реторт, змеевиков, чудовищных, остывших тиглей… И посреди этой алхимической кухни – кучка тряпья на полу – несчастный, скорчившийся узник.

Г-н Патар окликнул его несколько раз, но человек не подал виду, что слышит. Где-то в вышине рычали собаки. Г-н Лалуэт потому и не осмелился открыть вожделенную дверь, в которую все время мечтал проскользнуть подобно кусочку сала.

И тут кучка лохмотьев на полу зашевелилась. И восстал из нее призрак с пламенеющими глазами и произнес ужасные слова:

– Тайна Тота существует! Доказательство – все они мертвы! Так! Так! Так! Однажды он спустился сюда в таком бешенстве, что весь дом ходил ходуном. Меня тоже затрясло. Я сказал себе: вот оно! Вот оно! Опять ему нужно, чтобы я что-нибудь изобрел! Всякий раз, когда ему было нужно от меня что-нибудь очень непростое, он пытал меня, мучил, и тогда получал от меня все, что угодно, как от ребенка, которому грозят не дать его любимую булочку… Какая низость, правда? О, какой же он злодей!

Дикий хрип послышался в горле узника. Но он продолжал:

– О, как он меня истерзал этой Тайной Тота! Я никогда о ней не слышал. А он сказал мне, что какой-то шут гороховый утверждает, будто с ее помощью можно умертвить человека через нос, глаза, рот и уши… И еще он говорил, что рядом с этим паяцем, которого зовут Элифас, я всего лишь осел! Осел! Он унижал меня! Перед Тоби! О, это было невыносимо! Я так страдал! О! Две недели! Какие это были две недели! Я надолго их запомню… А он оставил меня в покое только когда были готовы трагический аромат, лучи-убийцы и мертвящая песнь! И, похоже, он уже успел всем этим воспользоваться.

Губы человека тронула ужасная усмешка.

Потом он вытянулся на полу во весь свой рост, расслабленно раскинув руки и ноги.

– О, как я устал!.. – вздохнул он. – Но мне нужны подробности. Я хочу знать, видел ли кто-нибудь блеск солнечной короны.

Г-н Ипполит Патар подпрыгнул. Он вспомнил это странное и звучное название, которое один из докторов дал скоплению ранок на лице Максима д’Ольнэ. И он ответил, хотя у него перехватывало дух:

– Да, да! Именно так – солнечная корона!

– Это она и была, верно? Вспыхнула у него перед лицом и… Я был вынужден, сударь, дорогой вы мой! Это смерть от излучения! Иначе это сделать невозможно! Это словно вспышка. Или, скорее, ожог. Но тот, другой… Что с тем было? Поймите, сударь мой дорогой, мне же нужны подробности… Я очень сомневаюсь, знаете ли, чтобы душегуб воспользовался этим еще раз, потому что я сам слышал, как он сказал Тоби, что они умерли все трое! Но подробности… в моем положении мне не хватает подробностей. Но стоит им заикнуться об этом в моем присутствии, как они тотчас же умолкают! О! Как он безжалостен, этот злодей! Но тот, другой… Что с ним было? Нашли что-нибудь?

– М-мне кажется, ничего не нашли… – ответил г-н Патар.

– Ага! Ничего и нельзя найти, когда имеешь дело с самым трагическим из ароматов! Никаких следов… Но это детская забава! Кладешь это в письмо… это вдыхают – и привет! Готово! Но всех так не убьешь… В конце концов этого начинают опасаться… держат письмо подальше от себя… Да, да! Третьего он должен был убить иначе, с помощью…

Но тут рычанье собак раздалось так близко и громко, что беседа прервалась. В подвале теперь слышалось лишь взволнованное дыхание трех человек. Потом голоса церберов удалились, точнее, сделались тише.

– Выходит, их не собираются кормить нынче вечером? – пробормотал Дэдэ.

Патар, у которого после ужасных признаний узника сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди, еще нашел силы сказать:

– У одного из них, кажется, было кровотечение… из носа. В носу нашли немного крови.

– Проклятье! Проклятье! Проклятье! – проскрежетал Дэдэ. Его зубы страшно лязгнули. – Проклятье! Его убили звуком! Это было неизбежно… кровотечение… О, именно так! Кровь в ушах, кровотечение в евстахиеву трубу… кровь достигла носоглотки… и, наконец, носа! Так оно и было! Так оно и было, клянусь!

И человек вскочил на ноги с живостью обезьяны. Можно было подумать, что он прыгнет сейчас на прутья решетки, вцепится в них, будто некое четверорукое, и вырвет с корнем. Патар резко отпрянул, опасаясь быть схваченным за остатки волос.

Выпрямившись, узник гордо вскинул голову, и, когда он проходил вблизи огарка, стал отчетливо виден его огромный лоб.

– Видите ли сударь… дорогой мой! Все это, конечно, ужасно, но, тем не менее, этим изобретением можно гордиться! Мне это удалось! Это вам не шуточная смерть… то, чем я начинил все это, нет, нет! Это настоящая смерть, заключенная в свете и звуке! И мне это недешево обошлось! Но, знаете ли, когда осеняет идея, все остальное – вздор! Самое главное – идея, а их мне не занимать! Спросите об этом хоть самого великого Лустало. А уж разработать такую идею – за мной не пропадет! Это восхитительно!

Человек вдруг остановился, поднял указательный палец и изрек:

– Как вы знаете, в спектре существуют ультрафиолетовые лучи. Так вот, эти лучи – химические. Они способны мощно воздействовать на сетчатку глаза. Из-за таких лучей случались даже тяжелые несчастные случаи. О! Весьма тяжелые! А теперь слушайте внимательно. Знаете, наверно, бывают такие лампы, в виде длинной трубки? Они еще дают такой зеленоватый свет… из-за паров ртути. О, это такое! Вы меня слушаете или нет? – вскричал вдруг человек так громко и яростно, что г-н Лалуэт рухнул на колени, умоляя этого необычного профессора замолчать, а г-н Патар простонал:

– О! Тише… Заклинаю вас Небом, тише!

Но подобострастие учеников отнюдь не остановило преподавателя, который, пыжась от распиравшей его гордости, упиваясь собственной лекцией и возможностью превознести достоинства своих изобретений перед редкой аудиторией, продолжал голосом громким, звучным и властным:

– Так вот, эти лампы, содержащие пары ртути, производят прямо-таки дьявольский свет… Вот, у меня тут, кажется, есть…

Человек порылся в своей клетке, разгребая беспорядочно набросанные вещи, но ничего не нашел.

Высоко наверху по-прежнему бесились и выли собаки. Видимо, они учуяли посетителей, и это делало их совершенно невыносимыми.

«Заткнуть им глотки можно, конечно… но лишь куском мяса!» – подумал г-н Лалуэт. Эта мысль его теперь решительно не покидала, несмотря на все красноречие профессора. Он ничуть не оживился и все так же стоял на коленях, словно у него оставались силы лишь на то, чтобы перед кончиной выпросить у Господа прощение за глупое тщеславие, толкнувшее его добиваться чести, которая все-таки уготована другим людям, которые, по крайней мере, умеют читать… А узник меж тем продолжал свою лекцию, еще выше задрав голову и сопровождая свои слова размашистыми, рубящими жестами.

– Ну так вот! Вот она, моя идея! Вот она! Вместо стеклянной я взял кварцевую трубку, и это мне дало просто безумное количество ультрафиолетовых лучей! И тогда! Тогда я поместил эту трубку, заключавшую в себе ртутные пары, в маленький потайной фонарь и присоединил через трансформатор к аккумулятору! И тогда, тогда! Сила пучка лучей, направляемого в глаза этим фонарем, становится смертельной! Это просто ни с чем не сравнимо! Один единственный луч из моего излучателя, который я могу заставить работать с любой мощностью благодаря диафрагме, регулирующей световой поток, один единственный луч – его достаточно! Сетчатке глаза наносится такой чудовищный удар, что это ведет к немедленной смерти. Но что конкретно вызывает смерть? Это еще нужно выяснить. Можно предположить смерть от внезапного удушья, ведущего к остановке сердца – ведь симптомы внезапного удушья и сердечного приступа весьма схожи, этот феномен был открыт сперва мной, потом Брауном-Секаром[37]… Так вот! Под воздействием моих лучей человек умирает так же, как если бы его, например, резко ударили ребром ладони по горлу! Вот так! Вот так! О! Как я был горд, как горд своим маленьким потайным излучателем! Но он отнял, отнял его у меня! И я никогда больше его не видел! Нет! Никогда! О, мой ужасный маленький излучатель! Убивающий людей, как мух! Как мух! Это так же верно, как и то, что я – профессор Дэдэ!

Оба слушателя профессора Дэдэ мысленно препоручили свои души Господу Богу, поскольку угрожал им, видно, сам дьявол – сперва собаками, а теперь вот еще и маленьким потайным излучателем. И совершенно неизвестно было, удастся ли от всего этого спастись. Но профессор Дэдэ пока еще ничего не сказал о своем последнем изобретении, доставлявшем ему, казалось, несравненно больше радости, чем все предыдущие. Он еще не рассказал о том, что с нежностью называл своей дорогой уховерточкой. Впрочем, этот недочет вскоре был им устранен буквально несколькими фразами, и ужас слушателей, таким образом, сделался полным. Гадкий ужас, мерзкий ужас перед неизбежной гибелью, навсегда, казалось, заледенивший сердца новообращенного академика и г-на непременного секретаря.

Итак, Дэдэ провозгласил:

– Но все это – козье дерьмо по сравнению с моей дорогой уховерточкой! Это такая маленькая штучка, фитюлька всего-то вот такого размера, не больше! Ее можно засунуть куда угодно! В аккордеон, например, если хватит сноровки и знаешь, как взяться за дело… в шарманку… куда угодно, во все, что играет музыку… во все, что может издать фальшивую ноту!

Профессор Дэдэ опять воздел палец.

– Что, сударь, может быть неприятнее для мало-мальски музыкального уха, чем фальшивая нота? Я вас спрашиваю, почему не отвечаете? Нет! Нет ничего! Ничего! Ничего! С помощью моей дорогой уховерточки, а также благодаря весьма хитроумному электрическому устройству, испускающему волны – новые волны, гораздо более проникающие и быстрые, нежели волны Герца, клянусь вам, сударь! – так вот, говорю я, с помощью моей дорогой уховерточки я как бы вкручиваю фальшивую ноту в мозговые оболочки человека и заставляю его мозг, ожидающий нормальную ноту, испытать такой шок, что человек падает замертво! Он оказывается сражен как бы волновым клинком, если осмелюсь так выразиться, в тот самый миг, когда несущая фальшивую ноту волна проникает – стремительно и тайно – в его ушную раковину! О, именно так! Что вы на это скажете? А? Вам нечего сказать? Нет! Нечего! И мне тоже! Нечего сказать! Все это убивает людей, как мух! Как мух! О! Но как же это, в сущности, досадно… торчать здесь всю жизнь, не видя никого, кроме тех, что приходят освобождать меня… пока не умирают… Но уж я-то на их месте прекрасно бы знал, что надо делать в таких затруднительных обстоятельствах…

– Что? Что? – прохрипели оба несчастных.

– Я бы надел очки с синими стеклами и заложил уши ватой.

– Да! Да! Да! Синие очки! Вата! Вата! – твердили они и простирали к нему руки, словно нищие.

– У меня с собой нет, – серьезно сказал профессор Дэдэ. И вдруг закричал:

– Тише! Тише! Тише! Слушайте! Шаги! Это он… наверное, он… с маленьким потайным излучателем в одной руке и моей дорогой уховерточкой в другой! О! О! Ни гроша! Ни гроша я не дам за ваше земное прозябание! За вас обоих! Клянусь! Нет! Нет! Опять осечка! Опять сорвалось! И вы, как те, другие… Вы никогда больше не придете! Никогда!

Действительно, послышались шаги. Они звучали прямо над их головами. Кто-то шел к люку.

Патар и Лалуэт вскочили и ринулись к двери, ведущей на маленькую лестницу, движимые последним запасом энергии, последней волей к жизни. А сзади неслось: «Никогда! Никогда не увижу! Они никогда больше не придут!..»

И они буквально ощутили, как крышка люка открывается над их головами… Они инстинктивно отвернулись, вжали головы в плечи, зажмурили глаза, заткнули уши…

Это было слишком ужасно.

Они решительно предпочли бы погибнуть от собачьих клыков. Отомкнув дверцу, они бросились карабкаться, взбираться по лесенке, думая лишь о том, чтобы их не настиг луч-убийца или мертвящая песнь… И не думали больше ни о чем. Даже о собаках.

Однако, собаки больше не лаяли.

Должно быть, они жрали, были поглощены едой.

Патар и Лалуэт увидели калитку, о которой говорил Дэдэ. Они достигли ее одним прыжком. Ключ торчал в скважине.

А потом они неслись, очертя голову, по полям – наудачу, только вперед, в темноту. Они падали, вскакивали, совершали затяжные прыжки, когда их настигал луч лунного света… Ведь этот луч мог быть направлен из того самого маленького излучателя.

Наконец, они выбрались на какую-то дорогу, остановили тележку молочника, быстро заключили сделку, нырнули в тележку, совершенно измотанные, умирающие… умоляя поскорее довезти их до вокзала. Они не назвали себя, сказали только, что заблудились и были напуганы двумя огромными собаками, которые ни с того ни с сего вдруг погнались за ними.

Даже теперь еще был слышен вой ужасных псов – где-то вдалеке, в глубине ночи. Должно быть, их спустили с цепи, и они рыскали теперь по полям в поисках неизвестных визитеров, оставивших после себя незапертые двери. Великан Тоби наверняка устроил облаву по всем правилам…

Но тележка резво катила дальше. И г-н Патар с г-ном Лалуэтом перевели, наконец, дух. Они решили, что спаслись. Ведь великий Лустало ни за что не узнает – не так ли? – кто были эти люди, проникшие в его тайну. Не узнает, пока его не постигнет возмездие.