Г-жа Лалуэт ничуть не преувеличила, предсказав г-ну Лалуэту, что он станет знаменитостью.

Не было за эти два месяца человека, более знаменитого, чем он. Его дом ломился от газетчиков, его портреты красовались в иллюстрированных журналах всего света. Надобно заметить, что г-н Лалуэт принял все эти знаки внимания как должное. Словно храбрость, которую он якобы проявил в этих обстоятельствах, лишила его всякой скромности. Мы говорим «якобы проявил», поскольку на самом-то деле г-н и г-жа Лалуэт теперь совершенно не опасались мести «Сара». Его посещение, заставившее их переволноваться до крайности, в конечном счете придало им уверенности и надежд на будущее.

И это будущее стало незамедлительно сбываться. Г-н Жюль-Луи-Гаспар Лалуэт был единогласно избран чрезвычайным собранием достославного Братства. Надо ли говорить, что никто не посмел оспорить у него венец мученика.

В течение нескольких недель, последовавших за этим избранием, не проходило и дня, чтобы в подсобном помещении торговца картинами и антиквариатом не объявился г-н Ипполит Патар. Он приходил как можно ближе к вечеру, стараясь не быть узнанным, и проникал в дом через низенькую дверь со двора, торопливо пересекал подсобное помещение и запирался с г-ном Лалуэтом в маленьком кабинете, где их никто не мог побеспокоить. Они готовили речь. Г-н Лалуэт вовсе не хвастал, утверждая, что у него превосходная память. Она была просто великолепна! Он зубрил свою речь наизусть без единой ошибки! Г-жа Лалуэт лично следила за этим. Она заставляла его декламировать этот шедевр ораторского искусства даже на супружеском ложе – как на сон грядущий, так и по пробуждении. Она научила его правильно переворачивать листки с речью, как если бы он ее взаправду читал – поочередно, один за другим. Она же взяла на себя заботу пометить верх каждого листка маленьким красным значком, чтобы г-н Лалуэт не держал их перед собой и пред всем честным народом вверх ногами.

Наконец, канун славного дня, ожидание которого держало весь Париж в лихорадочном возбуждении, настал. Все газеты к тому времени уже имели на улице Лафит свои постоянные представительства. Три предыдущих эксперимента не оставляли ни малейшего сомнения, что г-н Лалуэт обречен на скорую и неминуемую гибель. Поэтому все хотели получать известия об этом великом человеке каждые пять минут. В его отсутствие (было объявлено, что он отдыхает и решил никого не принимать) тяжкий труд отвечать на вопросы взяла на себя г-жа Лалуэт. Бедная женщина, казалось, падала с ног от усталости, но при этом сияла. Поскольку г-н Лалуэт на самом деле чувствовал себя отлично и был здоров как бык.

– Как бык! Вы слышите, господин редактор? Так и напишите в своих газетах: он здоров как бык!

Г-н Лалуэт же тем временем находился в совсем другом месте. Он просто потихоньку сбежал из собственного дома, поскольку слава докучала ему как раз в тот момент, когда он более всего нуждался в одиночестве, чтобы еще несколько раз повторить напоследок свою выдающуюся речь. Рано утром, еще до рассвета, не будучи никем узнан по пути, он перебрался в дом к одному родственнику своей жены, который держал лавчонку на площади Бастилии. Там на втором этаже имелся даже телефон, который любезный родственник предоставил в полное распоряжение г-на Лалуэта. Наличие телефона дало г-ну Лалуэту возможность, не смущаясь расстоянием, отделявшим его от жены, читать ей (а ей слушать) самые сложные периоды этой замечательной речи, автором которой был, к слову сказать, сам г-н Ипполит Патар.

Он (г-н Патар) явился, как это было условлено, в лавочку на площади Бастилии около шести часов вечера. Все, казалось, шло наилучшим образом, пока в беседе между двумя коллегами не произошел следующий небольшой инцидент.

– Мой дорогой друг, – говорил г-н Ипполит Патар, – вы можете гордиться – никогда еще под куполом Академии не бывало столь торжественного и овеянного славой заседания! Академики будут присутствовать в полном составе! Вы слышите: в полном! Все без исключения собратья хотят своим присутствием засвидетельствовать чрезвычайное уважение, которое к вам питают. Все как один заявили, что непременно явятся на заседание, даже сам великий Лустало! А ведь этот великий человек так занят, что не побеспокоился ни ради Мортимара, ни ради д’Ольнэ, ни даже ради Мартена Латуша, хотя избрание этого последнего вызвало его живейшее любопытство.

– Ах, вот как… – промямлил на это г-н Лалуэт, сразу как-то сникший, – там будет и господин Лустало…

– Он взял на себя труд лично написать об этом.

– Очень любезно с его стороны…

– Да что с вами такое, мой дорогой Лалуэт?

– Ну… да… То-то и оно! – отвечал г-н Лалуэт. – О! Может, конечно, ничего такого и не было… но я, может, вел себя с великим Лустало не очень-то…

– Как так «не очень-то»?

– Ну… в свое время я его посетил… как раз перед тем, как выставить свою кандидатуру. Я к нему приехал, чтобы спросить, стоит ли верить в Тайну Тота и во все эти бредни по поводу смерти Мартена Латуша. Он меня поднял на смех… весьма решительно. И мнение этого великого человека, хоть и было высказано в выражениях несколько… необычных… даже грубоватых, что меня порядком шокировало… так вот, это мнение во многом повлияло на мое решение выставить свою кандидатуру в Академию.

– Ну, полно вам! Совершенно не вижу, из-за чего тут беспокоиться.

– Погодите, господин непременный секретарь, погодите! Когда я окончательно выставил свою кандидатуру, я ведь должен был нанести официальные визиты всем академикам, верно?

– Разумеется! Этим обычаем нельзя пренебречь, не дав тем самым доказательства своей исключительной неучтивости! Тем более, что Академия не поколебалась первой пойти вам навстречу, осмелюсь напомнить, мой дорогой господин Лалуэт!

– Ну да, да… конечно, это ужасно невежливо по отношению к человеку, который в некотором роде имел право на официальное знакомство со мной… Но только я так и не нанес визита великому Лустало.

Г-н Ипполит Патар подскочил.

– Как?! Вы не нанесли визит великому Лустало?!

– Честное слово, нет!..

– Но… господин Лалуэт… вы пренебрегли всеми нашими традициями!

– Увы, я сознаю это…

– Это меня удивляет… Такой человек, как вы… вы… Вы же оскорбили Академию!

– О! Господин непременный секретарь, я вовсе не хотел…

– Однако сделали это! Так почему же вы, господин Лалуэт, не удосужились нанести визит великому Лустало?

– Я сейчас вам все объясню, господин непременный секретарь… все объясню. Это из-за Аякса с Ахиллом! Из-за этих громадных собак, которые меня до смерти перепугали, и еще из-за Тоби, того великана… У него, знаете, такой вид, что не больно-то успокаивает!

Г-н Патар издал некое «О», выражавшее несказанное изумление.

– Вы!.. Вы!.. Такой храбрый человек!

– Всякими выдумками меня, конечно, пронять нелегко, но вот действительности я порой побаиваюсь… Посмотреть только на их здоровенные клыки… И еще я слышал крики!

– Крики?

– Да! Сначала собаки выли, как по покойнику, а потом раздался душераздирающий человеческий крик! И не один раз.

– Душераздирающий человеческий крик?

– Ну да. Ученый-то мне сказал, что это, дескать, мародеры, наверное, подрались на берегу Марны… Но честное слово, кричали так, будто кого-то живьем резали! Места там пустынные… Дом на отшибе… Так вот и вышло, что я не осмелился поехать туда еще раз.

При этих последних словах г-н Патар уселся за стол, вынул железнодорожное расписание и бегло его просмотрел.

– Едем! – сказал он.

– К-куда?

– Как куда? К нему, конечно, к великому Лустало! Поезд через пять минут. Так, по крайней мере, будет полбеды – ведь официально вы станете академиком только завтра.

– Ба! – воскликнул г-н Лалуэт. – Так вы со мной? Тогда я не прочь! С вами – пожалуйста! Вы их хорошо знаете, этих зверюг?

– Да, да… конечно. И великана Тоби тоже.

– Тогда – браво! Заодно там и пообедаем, в Ла Варенне, в привокзальном ресторанчике, пока будем ждать обратный поезд.

– Если только нас не пригласит к обеду сам великий Лустало. Что вполне вероятно, если подумать.

И они стали было спускаться, чтобы бежать на ближайший, Венсенский вокзал.

Тут раздался телефонный звонок.

– Должно быть, госпожа Лалуэт, – предположил новоиспеченный академик. – Скажу ей, что мы пообедаем за городом. – Он бросился к аппарату и сорвал трубку.

Телефон помещался в самой глубине комнаты, под маленькой электрической лампочкой. Была ли в том вина электрического света, произведшего столь странный эффект, или же в трубку было сказано нечто такое, что потрясло беднягу, но г-н Лалуэт совершенно позеленел. Г-н Патар, наблюдая это явление, обеспокоенно спросил:

– Случилось что-нибудь?

Г-н Лалуэт бессильно повис на аппарате.

– Не клади трубку, Евлалия… надо, чтобы ты повторила это господину непременному секретарю.

– Что такое? – спросил, вздрогнув, г-н непременный секретарь.

– Письмо! От господина Элифаса де ла Нокса! – ответил г-н Лалуэт, продолжая неудержимо зеленеть.

Услышав это, сам г-н Патар сделался желтым, как лимон, и испустил возглас крайнего изумления. Потом схватил второй наушник и прижал к уху.

Они оба слушали голос г-жи Лалуэт, зачитывавшей им текст письма, пришедшего на имя г-на Лалуэта:

«Мой дорогой г-н Лалуэт. Я счастлив вашими успехами и глубоко убежден, что такому человеку, как вы, нечего опасаться, что какое-либо досадное волнение прервет нить вашей торжественной речи. Как можете судить по марке этого письма, я все еще в Лейпциге, но с тех пор, как мы с вами познакомились, мной овладело известное любопытство, и я постарался навести справки об этом странном деле, случившемся в Академии. Я стал размышлять о нем и, наконец, задал себе вопрос: а так ли уж естественно, что трое академиков умирают один за другим, собираясь сесть в кресло монсеньора д’Абвиля? Не кроется ли где-то подлинная причина их гибели? В конце концов, то, что я их не убивал, еще не доказывает, что они не были убиты. Будто мало убийц на свете! Впрочем, эти мои рассуждения не должны вас остановить. Ведь даже если имелись причины для исчезновения гг. Мортимара, д’Ольнэ и Латуша, это, возможно, еще не означает, что есть такие же причины для исчезновения г-на Лалуэта. Мои поклоны и наилучшие пожелания г-же Лалуэт.

Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ла Нокс.»