Если Ильф, Петров и даже Катаев не выступили на Первом съезде советских писателей, то речь Олеши стала событием.

Олеша говорил о творческом кризисе. Тема, актуальная для многих писателей. Ильф и Петров вынужденно расстались с Остапом Бендером. Неунывающий и предприимчивый Валентин Катаев тщетно пытался научиться писать проще, доступнее пролетарскому читателю, отказаться от метафоричности, – не получалось. Но случай Олеши был самым ярким.

Юрий Карлович задумал роман или повесть под названием “Нищий”. Поведал об этом Маяковскому. Тот не расслышал, рассказывал всем, будто Олеша пишет роман “Ницше”.

Тема для Олеши рубежа двадцатых-тридцатых – важная. Имеют ли значение в новом советском обществе старые идеалы, ценности, чувства? Может быть, не имеют? Человек, который считал себя богатым духовно, оказывается нищим. Об этом замысле Олеша на съезде писателей рассказывал так:

“Я представил себя нищим. Очень трудную, горестную жизнь представил я себе – жизнь человека, у которого отнято всё. <…>

Вот я был молодым, у меня были детство и юность. Теперь я живу никому не нужный, пошлый и ничтожный. Что же мне делать? И я становлюсь нищим, самым настоящим нищим. Стою на ступеньках в аптеке, прошу милостыню, и у меня кличка – Писатель”.[1066]

Героя звали Модест Занд. Олеша передал ему многое не только из собственных мыслей и чувств, но и свою биографию. В архиве сохранился черновой вариант – 57 рукописных страниц.

Это был далеко не единственный из нереализованных замыслов Олеши.

В архиве РГАЛИ хранится черновик романа “Кутайсов”. Действие начинается арестом одного из героев: “Николая Павлова арестовали ночью. Агенты постучали из коридора в дверь. Павлов вышел одетым в белье и в женском пальто на плечах. Он спал не один. Его вырвали из сна, как зуб”.[1067]

Павлов – бывший сотрудник царской охранки, выдавший властям главного героя – Ивана Кутайсова. Сейчас “Иван Кутайсов – большой железнодорожный начальник”, “член коллегии наркомата”, “заместитель наркома”, большевик, “крупный мужчина, здоровяк”. Сходство с Андреем Бабичевым из романа “Зависть” несомненно, особенно в сцене умывания: Кутайсов фыркает и поет.[1068] Очевидно, Олеша понял, что заново пишет “Зависть”.

Он будто пытается написать роман одновременно и производственный, и приключенческий. “В ночь на 2 мая на перегоне Лапти – Кирпичная произошло нападение на скорый пассажирский поезд”. Есть первая фраза! (Факт взял из времен работы в “Гудке”.) Намечены несколько героев. “Ищущий света, большой работы <…> партиец”. Анархист и поэт – герой Гражданской войны. Рабочий – “обыватель, семьянин, по старинке, рассудительный, выпивающий в меру”[1069] и так далее. “Кутайсов” сохранился в виде стопки разрозненных листов, набросков.

“В то время как я продумывал тему нищего, искал молодости, страна строила заводы. Это была первая пятилетка создания социалистической промышленности. Это не было моей темой. Я мог поехать на стройку, жить на заводе среди рабочих, описать их в очерке, даже в романе, но это не было моей темой, не было темой, которая шла от моей кровеносной системы, от моего дыхания. Я не был в этой теме настоящим художником. Я бы лгал, выдумывал; у меня не было бы того, что называется вдохновением. Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть”.[1070]

Что верно, то верно. Но никто и не заставлял Олешу писать производственные романы. Не хочешь писать о строительстве какой-нибудь очередной гидроцентрали, о цементном или металлургическом заводе, – не пиши. Юрий Тынянов написал романы о Грибоедове (“Смерть Вазир-Мухтара”) и Кюхельбекере (“Кюхля”). Паустовский поехал в Карелию, чтобы подготовить очерк о Петровском заводе, а написал – повесть “Судьба Шарля Лонсевиля” о пленном офицере наполеоновской армии, что последние годы жизни провел в Петрозаводске.

Публика в Колонном зале Дома Союзов провожала Олешу бурными аплодисментами. Теперь он будет писать о советской молодежи, сказал Олеша. Советская страна – страна молодая, и он чувствует, как возвращается к нему молодость.

Это не просто слова. Именно в 1934-м Олеша написал сценарий для кинокартины “Строгий юноша”. Ее снял на “Украинфильме” в 1935-м режиссер Абрам Роом. Фильм должен был выйти на экраны в 1936-м, но премьера не состоялась.

“Строгий юноша” – шедевр режиссуры и операторского искусства. Гимн красоте и гармонии человеческого тела. Полуобнаженные юноши. Красавица Ольга Жизнева купается, кажется, совершенно нагой. Статуи обнаженных античных героев. Советские атлеты и сами выглядят как античные герои на фоне южной природы. Это снято еще до “Олимпии” Лени Рифеншталь. Но так ли хорош сценарий?

Титры: “Советская власть окружила вниманием известного хирурга Степанова”. Он живет в роскошном особняке, окруженном пышным южным садом. У него молодая жена. При нем живет и нахлебник, некто Федор Цитронов, немолодой, противный, обрюзгший. Пара Степанов – Цитронов – это новый вариант пары Андрей Бабичев – Николай Кавалеров. Богатый, талантливый, энергичный советский барин – и приживальщик, слабый, не приспособленный к жизни, питающийся объедками с барского стола. Советский атлет Гриша Фокин – новый вариант Володи Макарова из той же “Зависти”. Олеша не может выйти за пределы круга найденных тем и образов.

Герои говорят о чувствах и, как бы мы сейчас сказали, “традиционных ценностях”, которые то ли устарели, то ли всё же не устарели в советскую эпоху. Гриша составляет “Третий комплекс ГТО” – комплекс душевных качеств, которые “должен выработать в себе комсомолец”. После перечисления этих качеств один из героев восклицает: “Так ведь это буржуазные качества!” – “Нет, это человеческие качества”, – отвечает Гриша. Комсомолка Лиза поддерживает Гришу: “…раз теперь власти денег нет, значит, все эти чувства приобретают свою чистоту”. Вообще-то фраза – неуклюжая, протокольная. Зато Лизу сыграла совсем юная, прелестная Валентина Половикова[1071]. Она так естественна и хороша, что зрители могли бы слушать и набор цифр из телефонной книги в ее исполнении.

Фильм не вышел в прокат, но Олеша оставался востребованным автором. Еще в 1932-м он вернулся в газету “Гудок” и начал писать фельетоны. Но хватило его ненадолго.

“Правде” нужны были хорошие фельетонисты. На собрании сотрудников редакции 13 августа 1935 года обсуждали, кого можно пригласить. Рассматривали кандидатуры Афиногенова, Киршона, Славина. Кто-то назвал имя Олеши. “Пригласите его на совещание”, – сказал Мехлис. Но Кольцов отнесся к кандидатуре Олеши с сомнением: “Он не спорит, соглашается. А потом не идет. <…> Он говорит: Михаил Ефимович, в чем дело? Буду писать! Он обезоруживает”.[1072] Как работать с таким сотрудником?

И не по идейным причинам Олеша не писал для “Правды”. Он и раньше сочинял идейно выдержанную чепуху к очередной годовщине Октябрьской революции, разоблачал американских миллионеров, и в тридцатые не стал принципиальнее.

Деньги у него еще водились, и в ресторане и в буфете писательского Дома Герцена он был завсегдатаем:

“Прихожу в Дом Герцена часа в четыре. <…> Подхожу к буфету. Мне нравятся стаканчики, именуемые лафитниками. Такая посудинка особенно аппетитно наполняется водкой. Два рубля стоит. На буфете закуска. Кильки, сардинки, мисочка с картофельным салатом, маринованные грибы. Выпиваю стаканчик. Крякаю, даже как-то рукой взмахиваю. Съедаю гриб величиной в избу. Волшебно зелен лук. Отхожу.

Сажусь к столу.

Заказываю эскалоп.

Собирается компания.

Мне стаканчика достаточно. Я взбодрен.

Я говорю: «Литература окончилась в 1931 году»”.[1073]

Так дело в алкоголе? Если бы.

В советской литературе пьянство стало чем-то вроде профессионального заболевания. Во времена Хрущева прозаик и сценарист Виктор Конецкий пришел в гости к Вениамину Каверину. Автор “Двух капитанов” был очень рад ему, но оказалось, что выпить у Каверина нечего. Только спирт, который приносила медсестра, делавшая писателю уколы. Конецкий страшно удивился: это было совершенно нетипично для писательской среды.

Закладывалась эта алкогольная традиция в сталинское время. О запойном пьянстве Александра Фадеева ходили анекдоты. Якобы Сталин даже просил его проводить запой “ударно”, “по-коммунистически”, всего за три дня.

Любовь Олеши к выпивке, никогда не переходившая в алкоголизм, сама по себе не могла повредить его творчеству. Дело было в чем-то другом. Вот что Олеша писал в 1934 году актрисе Зинаиде Райх, жене Всеволода Мейерхольда: “В последние годы у меня в душе большой непорядок в творческом смысле. Мне очень трудно, поверьте мне. Мне не удается работа, иногда мне кажется, что уже никогда я не смогу писать. <…> Я теперь болен страшной болезнью: мне кажется, что всё, что я пишу, – я пишу плохо”.[1074]

Пожалуй, он был прав. Аркадий Белинков скрупулезно подсчитал, сколько Олеша напечатал в “годы молчания”. В 1935 году – 87 000 знаков, то есть чуть больше двух авторских листов. Это около 50 машинописных страниц за год, чуть больше четырех страниц в месяц. Конечно, это очень мало, если учесть, что Олеша ничем больше в жизни не занимался, нигде не работал. В следующем году он написал и напечатал больше – почти три авторских листа: около 70 машинописных страниц, меньше шести страниц в месяц. Тоже мало. В 1937-м – рекорд: почти 6,8 листов – 163 страницы, в месяц – 13 страниц. Немного, но кое-что. Правда, в следующем 1938-м напечатано чуть больше листа за весь год, две страницы в месяц! В 1939-м – меньше листа, в 1940-м – чуть больше, в 1941-м – ничего.[1075]

И всё же это не полное молчание. Олеша публиковался в разных изданиях, но публикации эти – такого рода, что читатели их не заметили или постарались не заметить.

Вот как он писал для “Литературной газеты”: “Нельзя без волнения думать о союзе между Сталиным и молодежью. Видно, как вдохновляется он ими и как они вдохновляются им. Сияет над эпохой этот обмен улыбками между вождем и поколением”.[1076]

А это Олеша уже на страницах “Вечерней Москвы”:

“В витринах на улице Горького выставлены картины, изображающие эпизоды из жизни Ленина и Сталина.

Люди толпятся перед этими витринами.

Молодой Ленин! Молодой Сталин!

Три мальчика идут по деревенской улице. У одного книга в руке. Три веселых, как бы поющих мальчика. Черноволосый мальчик с книгой в руке. Это Сталин”.[1077]

А это – в журнале “30 дней”: “Области, входящие теперь в РСФСР, составляли до Октябрьской революции только губернии Российской империи. Ими владели капиталисты – отечественные и иностранные. Страна была отсталой, капитализм хищнически эксплуатировал ее богатства”.[1078]

Это не творчество, это набор штампов, соединенных в предложения. Даже Демьян Бедный писал лучше, художественнее.

Аркадий Белинков назвал свою книгу о писателе “Сдача и гибель советского интеллигента: Юрий Олеша”. Но Олеша никому не сдавался, потому что ни с кем не воевал. Большевиков он воспевал с начала 1920-х. Он был им всегда лоялен. И даже фрагмент большевистской, революционной пьесы “Железное сердце” (это адаптированные для театра “Три толстяка”) напечатан в том же номере “30 дней”, в котором вышла поэма Безыменского “ВЧК”.

Олеша не погиб. Он просто перестал постоянно работать. С большим трудом мог закончить даже небольшой и притом вполне посредственный рассказ или очерк. О повестях и романах не было и речи: они буквально рассыпались у него, как тот же роман “Нищий”, или оставались в замыслах и планах, как известный нам “Кутайсов”.

“Моя деятельность сводится сейчас к тому, что в течение дня я заношу на бумагу две-три строчки размышлений <…>.

…Эта деятельность, если расценивать ее с точки зрения писательской биографии, составляет по величине нечто, не большее, чем, скажем, записи Толстого – не то, что в дневниках, а в той маленькой книжечке, которую он прятал от жены. А где же моя «Анна», «Война и мир», мое «Воскресение» и т. д.?”[1079]

Давным-давно, в августе 1998 года, я писал свою первую научную статью. Она была посвящена Юрию Олеше. Почему он так мало написал? Почему он вообще почти прекратил писать? Свой вывод я и сейчас, прочитав почти всё, что написал Олеша опубликованного и неопубликованного, готов повторить: Олеша не мог сосредоточиться на работе, не мог усадить себя за рабочий стол. Тем более не мог сосредоточиться на сложной творческой работе прозаика, которая требует большой самодисциплины, усидчивости, энергии и упорства.

Влияние пассионарного друга, близкого человека может отчасти компенсировать нехватку пассионарности. При Олеше в двадцатые годы таким другом был Валентин Катаев. “Я помню, как физиологически вел себя во время работы Катаев. Я жил у него и ложился спать в то время, когда он еще работал. Еще не заснув, я слышал, как он сопит, таскает подошвами по полу; то и дело он бегал в уборную…”[1080] – вспоминал Олеша. Он вставал и тоже начинал работать. Тогда и написаны “Три толстяка”, множество стихотворных фельетонов. Потом они с Катаевым разъехались по разным квартирам, но еще часто встречались. Успех катаевских “Растратчиков” подстегивал Олешу, побуждая работать над романом “Зависть”: “…зависть и честолюбие есть силы, способствующие творчеству, и стыдиться их нечего <…> это не черные тени, остающиеся за дверью, а полнокровные, могучие сёстры, садящиеся вместе с гением за стол”.[1081]

Мы точно знаем, что без Петрова Ильф не стал бы известным писателем. Но и Олеша без Катаева не написал бы ни “Зависть”, ни “Три толстяка”. Разве что “Лиомпу” и “Вишневую косточку” да много разрозненных листочков – черновиков, дневников, набросков…