“Писатели обезумели от денег, потому что они были не только новые, но и внове”[1082], – писала Надежда Мандельштам. Но тот же Олеша хорошо зарабатывал уже в конце двадцатых годов, да и в тридцатые средств хватало, чтобы целыми днями сидеть в “Национале”. И при всём том Олеша кажется неудачником рядом с настоящими советскими богачами.
Среди этих богачей был и его давний друг: “…по середине Горького в ЗИМе, как в огромной лакированной комнате, прокатил Катаев… <…> тот самый Катаев, к которому однажды гимназистом я принес свои стихи в весенний, ясный, с полумесяцем сбоку вечер”.[1083]
К несчастью для Катаева и Петрова, их жизнь пришлась на самое страшное время русской истории со времен опричнины и Смуты. И к счастью для них, именно в эти годы положение писателя было как никогда почетным и доходным. Разумеется, если писатель не ссорился с властью. Тогда – и не без основания – он числил себя частью советской элиты. Леонид Леонов сравнивал себя “с корпусным генералом и считал, что имеет право на высокий гонорар, на получение от государства дачи, квартиры”.[1084] Он подсчитывал даже “производственные расходы” писателя: сколько потратится на прием гостей, чтобы познакомиться с людьми, которые будут прототипами героев будущих книг. Значит, эти “производственные” траты надо как-то компенсировать. Сталин “услышал Леонова и сумел оценить выгоды, которые ему, правителю, может дать щедрая помощь государства писателям. Руку дающую никто кусать не станет”[1085], – писал умный Валерий Кирпотин.
В 1933-м Леонов заработал 85 000–90 000 рублей, то есть до 7500 рублей в месяц[1086], и считал, что это еще мало. Между тем молодой инженер получал только 400 рублей в месяц, рабочие (не стахановцы), медработники (не считая немногих врачей с частной практикой) и того меньше. Но Леонов сравнивал себя с более успешными коллегами. Молодой драматург Александр Афиногенов зарабатывал 170 000 рублей в год[1087], более 14 000 в месяц. Его пьесу “Страх” редактировал лично Сталин. Константин Тренёв должен был получать намного больше. Трудно было найти в СССР драматический театр, где не ставили бы “Любовь Яровую”.
Особо заботилось государство о благосостоянии писателей, когда поручало им какое-то важное дело. Очень дорого обошлась казне писательская поездка на Беломорканал.
Перед отъездом писателей собрали в банкетном зале ленинградской гостиницы “Астория”, сверкавшем хрустальными люстрами и зеркалами. Гостей обслуживали величественные, “как лорды”, официанты.
“Будто ожили картины, виденные в Эрмитаже, – вспоминал Александр Авдеенко. – На огромных блюдах, с петрушкой в зубах, под прозрачной толщей заливного, растянулись осетровые рыбины и поросята. На узких и длинных тарелках розовеют ломтики истекающей жиром теши, семги, балыка. Бессчетное количество тарелок завалено пластинками колбасы, ветчины, сыра. Плавают в янтарном масле шпроты. Пламенеет свежая редиска. В серебряных ведерках, обложенные льдом и накрытые салфетками, охлаждаются водка, вино, шампанское, нарзан, боржом”.[1088] Разливали и супы – борщ, суп-лапшу. А потом пошли бесконечные перемены горячего: рыба в белом соусе, шашлык, котлеты по-киевски, бифштекс по-деревенски, жареные цыплята и жареные индюшки… В дороге тоже кормили хорошо: сыры, копченые колбасы, икра, фрукты, шоколад, вина, коньяк.[1089]
Дело было, напомню, в голодном 1933-м, когда люди сдавали в Торгсин обручальные кольца и золотые коронки, чтобы купить немного муки.
“Мы не Достоевские – нам лишь бы деньги”[1090], – говаривал писатель Лев Никулин.
Молодой писательнице Елене Хоринской первый съезд советских писателей показался необычайным праздником. Всё было “роскошно и очень здорово”. Кормили делегатов в ресторане “недалеко от Дома Союзов”. Недалеко от Дома Союзов – и “Метрополь”, и “Националь”, и ресторан гостиницы “Москва”. Евгений Шварц уточняет: писатели бесплатно завтракали, обедали и ужинали, но за выпивку должны были платить.[1091]
Делегаты съезда могли в любое время заказать такси и “ехать куда угодно”. Нарядные девушки-секретарши снабжали писателей бесплатными билетами во все столичные театры, причем давали по два билета.[1092]
Но это редкие праздники. А как насчет жизни повседневной? Рестораны, хорошие квартиры, машины – всё это достояние немногих успешных писателей и драматургов. Но и простые литераторы пользовались льготами и привилегиями. Литературный труд давал заработок, но не привязывал к рабочему месту. Каждое утро миллионы рабочих и совслужащих отправлялись на фабрики и в конторы. А писатель мог утром никуда не спешить.
При постоянном дефиците бумаги государство и здесь не обделяло писателей вниманием и заботой. Каждый год Госплан выделял Литфонду от 3 до 16 тонн бумаги, но и ее не хватало. Потребность составляла 40 тонн ежегодно.[1093] Неэкономно работали товарищи.
В 1932-м столичных писателей прикрепили к московским поликлиникам. С 1935-го заботу о здоровье писателей взял на себя Литфонд, заключив договоры с поликлиникой 1-го МГУ и Санаторно-курортным управлением. Но равенства среди писателей и тут не было. Кого-то прикрепили к стационару наркомата здравоохранения, а двадцать писателей – “к санитарному управлению Кремля”[1094], кремлевской больнице. Медицинская помощь была бесплатной, лекарства тоже можно было получать бесплатно.
Литфонд располагал и собственной сетью домов отдыха. Кому-то путевку могли оплатить полностью, но часто писатели доплачивали, чтобы продлить отдых или поехать в санаторий вне очереди.
Как член Союза писателей, и Катаев пользовался этими привилегиями. Давно прошли времена, когда он носил френч, холщовые штаны и деревянные сандалии. Теперь это был элегантный господин, ведущий жизнь молодого повесы. Богатого молодого повесы.
“…Прибыл в новом костюмчике – конь, – писал о своем приятеле Михаил Зощенко. – В любом кармане у него деньги. Он усталой ручкой выгребает оттуда червонцы и кидает куда попало”. Остановился Катаев в гостинице “Европейская”, в то время одной из двух лучших в Ленинграде (вторая – “Астория”). Для навестившего его Зощенко Катаев сразу же “потребовал черноморских устриц. Жрет их ежедневно. <…> Конь от жирной пищи вовсе очумел. И от прежних девушек воротит морду <…>. Вообще дым стоит коромыслом”.[1095]
Такова уж была натура Валентина Петровича: он жил широко. Он и в старости с удовольствием вспоминал поездки в Ленинград весной еще не страшного, но тяжелого 1930 года: “Мы останавливались в «Европейской» или «Астории», занимая лучшие номера, иной раз даже люкс. Появлялись шампанское, знакомые, полузнакомые и совсем незнакомые красавицы. Известный еще со времен Санкт-Петербурга лихач, бывший жокей, дежуривший возле «Европейской» со своим бракованным рысаком по имени Травка, мчал нас по бесшумным торцам Невского проспекта, а в полночь мы пировали в том знаменитом ресторанном зале, где Блок некогда послал недоступной красавице «черную розу в бокале золотого, как небо, аи… а монисто бренчало, цыганка плясала и визжала заре о любви»”.[1096]
А ведь это было еще до эпохи настоящего благоденствия, когда писатели стали “привилегированным сословием”, когда они “пускали корни и обдумывали, как бы им сохранить свои привилегии”.[1097]
В середине тридцатых быт людей начал заметно меняться. Вместо старых толстовок и юнгштурмовок писатели надели приличные костюмы, сшитые из дорогой заграничной ткани. Ткань привозили из Парижа или покупали в Торгсине, а со второй половины тридцатых – в хорошем столичном универмаге, в том же ЦУМе. Ироничный и наблюдательный Илья Ильф заносил в записную книжку свои впечатления от происходящего вокруг. “Бал эпохи благоденствия. У всех есть дети, у всех есть квартиры, у всех есть жёны. Все собираются и веселятся. <…> За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей”.[1098]
Ильф и Петров на фотографиях 1930-х хорошо одеты, но, в отличие от Валентина Петровича, богатством никогда не кичились. Ильф даже обиделся, когда одна из читательниц предположила, будто он зарабатывает по тридцать тысяч в месяц. И всё же и они жили неплохо. Евгению Петрову даже Лос-Анджелес быстро надоел: “Хочу домой, в Москву. Там холодно, снег, жена, сын. Приходят симпатичные гости, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день читал газеты, пил хороший чай, ел икру и семгу. А котлеты! Обыкновенные рубленые котлеты! С ума можно сойти! Или, например, щи со сметаной или бефстроганов”.[1099] Тут и ностальгия по родине, и желание поскорее увидеть любимую жену. И всё же некоторые детали впечатляют: мало кто в Советском Союзе ел икру и семгу каждый день.
Разбогатевший (по скромным советским меркам, конечно) Петров регулярно посылал деньги своим тетям – Елизавете и Наталье. Если был в отъезде, то поручал отправить деньги жене[1100]: Елизавете Ивановне – в Полтаву; Наталье Ивановне – в поселок Игрень, что по соседству с Днепропетровском. Помогал им и старший Катаев.
Андре Мальро, приглашенный на Первый съезд советских писателей, удивлялся: как хорошо, как богато живут его коллеги в СССР, ведь “писатель – это не профессия”. И откуда в СССР так много людей, которые “ничем, кроме литературы, не занимаются, живут в особых домах, имеют дачи, дома творчества, санатории”?[1101] Не мог понять французский писатель: за что им такие привилегии?