“– Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.

– Три тысячи одиннадцать человек, – вставил кто-то из-за угла”.

Михаил Афанасьевич Булгаков не преувеличивал. Еще во времена РАППа появился призыв “Ударники – в литературу”. И рабочие-ударники, а заодно и не рабочие, и не ударники пошли в литературу. Итоги впечатляли. В одной только Московской ассоциации пролетарских писателей было 2000 человек.[1039] Имена большинства неведомы не только современному читателю – они и в начале тридцатых были мало кому известны. Литературный путь многих ограничивался публикацией нескольких рассказов или стихотворений. Зато страна кишела писателями. Что было с ними делать? Всех принять в Союз советских писателей? Работа над его созданием и организацией первого писательского съезда шла как раз в это время.

Леонид Леонов разумно полагал, что Союз писателей должен быть чем-то вроде элитарного писательского клуба, куда будет открыт доступ лишь мастерам. Мариэтта Шагинян, наоборот, выступала против элитарности. Пусть появится “массовый производственный союз”, где писатели будут делиться на “ударников” и “не ударников”.[1040]

Сталин считал, что писателей должно быть много. Мол, социалистическое строительство приведет к “огромному росту числа писателей”: “Писатели пойдут, как плотва”.[1041] Видно, вспомнил принцип гегелевской диалектики: переход количества в качество.

Во главе оргкомитета, а потом и во главе союза поставили Максима Горького. Сначала его участие было формальным – Горький окончательно переехал в Советский Союз только в 1932-м, окончив работу над романом “Жизнь Клима Самгина”. Этим романом завершается его творчество, словно писатель исполнил свое жизненное задание. Однако умирать Алексей Максимович не собирался. Напротив, очень хотел продлить жизнь, интересовался возможностью научно обоснованного бессмертия. Часто гостил у него доктор Алексей Замков, создатель гормонального препарата гравидана, изготовленного из мочи беременных женщин. Горький стал большим поклонником терапии доктора Замкова. Кирпотин “слышал от многих: иногда гостям Горького вкатывали в ягодицы порцию гравидона (так в тексте. – С. Б.)”.[1042] Считалось, что этот препарат значительно повышает физическую и умствую активность, излечивает мужчин от импотенции и увеличивает “творческий потенциал у художников, писателей, артистов”. Рассказывают, что жена доктора Замкова, знаменитая Вера Мухина, “делала себе инъекции гравидана по несколько раз в сутки, что помогало ей усиленно работать над громадными монументами”.[1043]

В глазах современников Горький был почтенным старцем, хотя в 1934-м ему исполнилось только шестьдесят шесть лет. Он был умен и расчетлив, от линии партии не отступал: понимал, что на самом деле литературой руководит не он.

Курировать Союз писателей должен был представитель партии. Каганович и Жданов пригласили к себе молодого (33 года), но уже высокопоставленного сотрудника ЦК Александра Щербакова. Сын рабочего из подмосковной Рузы, свою блистательную партийную карьеру он начал в 1920-х. Его считают человеком Жданова. Жданов сказал своему протеже: “«…мы вам хотим поручить работу, крайне важную и трудную, вы, вероятно, обалдеете, когда я вам скажу, что это за работа. <…> Мы вас хотим послать секретарем Союза писателей». Тут действительно я обалдел”[1044], – записал Щербаков в дневнике. Он сопротивлялся всеми силами, но в дело вступил сам Вячеслав Михайлович Молотов – пришлось Щербакову подчиниться партийной дисциплине.

К работе над подготовкой съезда привлекли многих писателей, часто “на общественных началах”, то есть без оплаты. Даже Валентину Катаеву пришлось поработать. Его выбрали в группу “для изучения состояния литературы” братской Украины под руководством Александра Фадеева. Ильфа и Петрова определили в группу, которая должна была изучить состояние татарской литературы, хотя они в ней совершенно не разбирались.[1045]

Еще за год до этих событий Ильф и Петров написали рассказ о превращении литературы в департамент, а писателя – в чиновника. Он называется “Великий канцелярский шлях”.

Писатель Самообложенский сделал себе имя романом из жизни мороженщиков “Пни и колдобины”. Однажды он неосторожно вошел в один из кабинетов писательского Дома Герцена: “Самообложенский не знал еще того правила, что нельзя входить в комнату, где собралось больше четырех писателей. Обязательно куда-нибудь выберут”. Его выбрали вице-президентом “комиссии по установлению единого образца писательской членской книжки”.[1046] К концу дня он “состоял уже в пятнадцати комиссиях”. Так у прозаика началась новая жизнь. Запасы бумаги, полученные в Гослитиздате “для творческих надобностей”, разошлись на протоколы. Свой новый роман Самообложенский пишет тоже в форме протокола заседания. Писателя-чиновника ждет успех – его назначают начальником канцелярии.

Первый съезд советских писателей открылся 17 августа 1934-го в Колонном зале Дома Союзов. Он продолжался 16 дней. С докладами и содокладами выступали политики и писатели, представители республиканских писательских организаций. Слова об “инженерах человеческих душ” кочевали из доклада в доклад.

Катаев, Ильф, Петров были делегатами этого съезда и стали членами Союза писателей. Катаева даже избрали в ревизионную комиссию, но ни в президиум, ни в правление союза он не попал. Ильф и Петров тоже должностей не получили.

Колонный зал был украшен портретами классиков русской и мировой литературы. Юрий Олеша и Валентин Стенич иронизировали:

Председателем Союза писателей стал, разумеется, Горький. В президиум вошли успешный тогда драматург Александр Афиногенов, основоположник жанра производственного романа Федор Гладков, Леонид Леонов, писатель-большевик Александр Серафимович (на улице его имени уже несколько лет стоял элитарный дом правительства – Дом на набережной), живой классик Михаил Шолохов, будущий любимец Сталина Александр Фадеев, писательница и драматург (должны же в президиуме быть и советские женщины) Лидия Сейфуллина, вездесущий Илья Эренбург и Николай Тихонов, некогда талантливый поэт, дошедший “великим канцелярским шляхом” до высоких постов в литературном аппарате.

В президиум или уж наверняка в правление Союза писателей мог бы войти Эдуард Багрицкий, доживи он до августа 1934-го. Его позднее творчество хорошо вписывалось в советскую литературу. Критика хвалила “Думу про Опанаса”. Восхищаться комиссаром Коганом было еще можно и даже нужно. Но из-за обострившейся астмы поэт в последние годы редко бывал на публике. Он постарел, поседел и напоминал Меншикова в Березове с картины Сурикова.[1048] В феврале 1934-го Багрицкий умер от тяжелого гриппа и осложнений астмы. Некрологи напечатали “Правда”, “Комсомольская правда”, “Литературная газета”.

Молодой и перспективный член ЦК Александр Щербаков стал оргсекретарем союза, хотя на писательском съезде ему не понравилось. Он пробыл там всего полчаса и ушел: “Тошно”. Так и записал в дневнике.[1049]

Звездой первого съезда неожиданно оказался Борис Пастернак. Его и ругали, конечно, за ошибки, но и хвалили. 39 раз упоминается его имя в стенограмме съезда. Николай Бухарин назвал Пастернака “одним из замечательнейших мастеров стиха в наше время”, который написал “ряд глубокой искренности революционных вещей”.[1050] Бывший рапповец Алексей Сурков сказал, что “огромный талант Б. Л. Пастернака развернется по-настоящему только на огромном богатом и ярком материале нашей революции”.[1051]

На этом съезде не было и даже теоретически не могло быть Анны Ахматовой и Михаила Булгакова. Или могли быть? Напишет же в 1939-м Михаил Булгаков пьесу о революционной юности Сталина. При всём его презрении к советским писателям – отказался бы он от вступления или нет? Ахматова в 1940-м не отказалась. Ее и в Союз примут, и печатать начнут.

Союз писателей стал своеобразным департаментом литературы, где роль чиновников исполняли сами писатели. Правление созданного в этом же 1934-м Литфонда СССР тоже назначалось Союзом писателей.

В руководстве нового союза оказалось много бывших рапповцев. Киршон и Авербах к власти больше не вернутся, но после смерти Горького (1936) руководство Союзом писателей перейдет к бывшему рапповцу Ставскому, а в 1939-м секретарем Союза писателей станет Александр Фадеев, тоже один из руководителей РАППа. Нормой станут доносы, притом доносы публичные. Пример подавал Максим Горький. Вот что писал автор “Жизни Клима Самгина” в газете “Правда” от 14 июня 1934 года, накануне Съезда писателей: “…на характеристике молодого поэта Яр. Смелякова всё более и более отражаются личные качества поэта Павла Васильева. Нет ничего грязнее этого осколка буржуазно-литературной богемы. Политически (это не ново знающим творчество Павла Васильева) это – враг. Мне известно, что со Смеляковым, Долматовским и некоторыми другими молодыми поэтами Васильев дружен, и мне понятно, почему от Смелякова редко не пахнет водкой, и в тоне Смелякова начинают доминировать нотки анархо-индивидуалистической самовлюбленности, и поведение Смелякова всё менее и менее становится комсомольским”.[1052]

Еще 16 июля 1933 года на заседании оргкомитета по подготовке съезда советских писателей поэт Никандр Алексеев возмущался мягкостью “Литературной газеты”: почему она не дала “большой выстрел” по Николаю Заболоцкому? “Мы получили 2-й и 3-й номера ленинградской «Звезды», где напечатаны «Меркнут знаки зодиака» и поэма о земледелии. <…> Коммунисты задали себе вопрос: почему появляются такие вещи? Прямо штукарство, прямо открытая контрреволюция”.[1053]

В записных книжках Ильфа есть слова о композиторах, которые писали доносы друг на друга на нотной бумаге.[1054] Пожалуй, писатели ни в чем не уступали композиторам. Недовольны были даже Горьким. Лично Алексея Максимовича критиковать было трудно и, пожалуй, небезопасно. Тогда начались жалобы на его окружение. Возможно, небеспочвенные. Мариэтта Шагинян писала председателю Совнаркома Молотову: “Я считаю, что Горький окружен паразитами, тунеядцами, дельцами и барами и что, отдавая в руки Горькому монополию на советскую литературу, партия не должна забывать грязные промежуточные руки паразитов и Крючковых[1055], во власти которых фактически мы оказываемся. У этих людей есть свои среди писателей, которых они балуют и лелеют, есть и враги, пасынки, которых они исподтишка «сживают со свету». Такое положение дальше нетерпимо”.[1056]

Зато плодились писатели, которых советская (рапповская и пострапповская) критика превращала в живых классиков. На теме коллективизации вырос Федор Панфёров, автор романа “Бруски”, – его книга понравилась Сталину. С 1931-го и до середины 1950-х Панфёров работал главным редактором журнала “Октябрь”. “Бруски” несколько десятилетий изучали студенты филологических факультетов.

Понятие “советская литература” гораздо шире понятия “литература русская”. Особое место в советской литературе заняли писатели украинские, белорусские, грузинские, армянские. Их включали в делегации по специальной квоте. В апреле 1935-го Политбюро утвердило состав советской делегации на Международный конгресс писателей, который пройдет в Париже в июне 1935 года. В делегацию должны были, помимо русских писателей, включить “трех представителей украинской литературы, двух представителей Закавказья”.[1057] Михаил Кольцов и Александр Щербаков даже несколько перестарались: в Париж поехали четыре представителя советской Украины (Павло Тычина, Александр Корнейчук, Иван Микитенко, Петро Панч). Белорусскую литературу представлял Якуб Колас, грузинскую – Галактион Табидзе и так далее. В Советской России знали разве что Табидзе да недавно прославившегося пьесой “Гибель эскадры” Корнейчука. В Париже ждали Исаака Бабеля и Бориса Пастернака, но включили их в делегацию в последний момент, под давлением литературной общественности Франции. Политбюро даже приняло на их счет специальное постановление.[1058]

По словам русского эмигрантского критика Георгия Адамовича, советская делегация произвела “удручающее впечатление своей ограниченностью”, самодовольством и вообще своей “идеологической выдержанностью”.[1059] Высоко оценили только Пастернака.

Борис Пильняк говорил, что о временах РАППа скоро будут вспоминать “как о золотом веке” и что Союз писателей – “мертворожденное дитя”.[1060]

По словам драматурга Евгения Шварца, писатели “в массе не уважали друг друга и, жадные и осторожные, отчетливо понимали маневры товарищей по работе. Уважали немногих. Ильфа и Петрова, Пастернака, отчасти Шкловского…”[1061]

Шварц хорошо знал людей и не обманывался их внешней доброжелательностью, воспитанностью, блеском интеллекта. Он заметил и оценил мизантропию Корнея Чуковского, восхищался “драгоценным” Борисом Пастернаком и не меньше ценил Евгения Петрова и особенно Илью Ильфа: “Ильф, большой, толстогубый, в очках, был одним из немногих объясняющих, нет, дающих Союзу право на внимание, существование и прочее. Это был писатель, существо особой породы. В нем угадывался цельный характер, внушающий уважение. И Петров был хоть и попроще, но той же породы”.[1062]

3 апреля 1937 года в здании Политехнического музея проходило собрание актива московских писателей. Одних только писателей собралось около пятисот, а кроме них почти триста работников издательств и представителей “смежных областей искусства”. На этом собрании Евгений Петров прочитал доклад, написанный в привычной форме фельетона. Текст сочинили вместе с Ильфом, но Илья Арнольдович тяжело болел и выступить не мог. Да и в лучшие времена Петров почти всегда брал на себя роль спикера. Одиозных имен старались не называть, но часть выступления посвятили “фальшивым репутациям”.

“Фальшивые репутации возникают от неумения многих критиков и редакторов отличить настоящее произведение искусства от галиматьи, от дребедени. <…>

Еще до того, как читатель увидел книгу и дал свою оценку, критика подымает восторженный, однообразный и скучный крик. <…> Книга зачисляется либо в «железный инвентарь», либо в «золотой фонд». Если же никак нельзя запихнуть книгу ни в инвентарь, ни в фонд, то о ней пишут, что она «заполняет пробел». При этом не обращают внимания, какими художественными достоинствами этот пробел заполняется”.[1063]

В кулуарах Ильф сетовал, что они с Петровым не сумели сказать всё, что хотелось: “Наша искренняя точка зрения такова: Союз писателей надо разогнать и ликвидировать. В крайнем случае надо посадить одного ответственного человека и приставить к нему гардеробщика для того, чтобы посетители не топтали галошами кабинет. Всё равно Ставский по всем вопросам бегает советоваться в отдел печати ЦК, – так пусть уж лучше ЦК и руководит непосредственно литературой. Выделят одного ответственного умного товарища, может, найдется такой”.[1064] Заодно предлагал ликвидировать и “Литературную газету”.

Да что там Ильф и Петров, если порядки в Союзе писателей возмутили Ольгу Войтинскую, литературного критика, коммуниста, сотрудницу НКВД и ответственного редактора той самой “Литературной газеты” в 1938 году: “Союз писателей превращен в бесконечно заседающий департамент по делам литературы, не имеющий никакого отношения к литературно-творческим вопросам”[1065], – писала она Жданову.