Один фельетон о жизни русских белоэмигрантов Ильф и Петров все-таки написали. Он называется “Россия-Го”. Заголовок отсылает к событиям на Дальнем Востоке. В 1931 году Япония оккупировала северо-восток Китая и создала там марионеточное государство Манчжоу-Го. И русские эмигранты согласны поддержать любого интервента, только бы дали им захватить часть “Совдепии”, только было бы у них “небольшое государство со столицей в Чите, какая-нибудь там Россия-Го, с японизацией алфавита”, – высмеивали Ильф и Петров эмигрантские газеты: “Ля Ренессанс”, т. е. уже битое Кольцовым “Возрождение” и “Последние новости”.

Фельетон остроумный, читается легко. Вот только опубликован он не в “Правде”, а в сборнике “Директивный бантик”, который вышел в 1934 году.

Вряд ли Ильф и Петров писали фельетон для собственного сборника. Обычно публиковали сначала в “Правде”, “Крокодиле” или “Литгазете”, а потом включали в сборник. Это естественно. Можно получить гонорар и от газеты или журнала, и от издательства. В стол они не работали. Если фельетон впервые опубликован в сборнике, значит, он почему-то редакции не подошел.

Что же не устроило редакторов столичных газет и журналов?

В 1933 году, как раз во время европейского турне Ильфа и Петрова, Нобелевскую премию по литературе получил Иван Бунин. Для большевистской власти это событие было крайне неприятно. Нобелевка была уже очень престижна, а премия Бунину – признание заслуг представителя ненавистной белой эмиграции. Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, пыталась интриговать против кандидатуры Бунина, однако ее лоббистские возможности были невелики.

Может быть, Ильфу и Петрову заказали фельетон против Бунина, эмиграции и Нобелевской премии? Бунину посвящен вот этот фрагмент фельетона: “Вдруг счастье привалило. Бунин получил Нобелевскую премию. Начали радоваться, ликовать. Но так как-то приниженно и провинциально ликовали, что становилось даже жалко. Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь – двенадцать незамужних дочерей, и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше. И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась. Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина”.[1029]

Собственно, вот и всё о Бунине. Ильф и Петров смеялись не над автором “Темных аллей”, а над эмигрантами, хотя сравнение с тридцатидвухлетней невестой по тем временам обидное. Но о Бунине – слишком мягко. Может быть, поэтому фельетон и не взяли в “Правду”.

Грандиозный успех великого русского писателя советская пресса старалась или вообще не упоминать, или уж ругать по-настоящему. В “Литературной газете”, в рубрике “За рубежом”, на третьей полосе, появилась только крохотная редакционная заметка “И. Бунин – нобелевский лауреат”:

“По последним сообщениям, нобелевская премия по литературе за 1933 год присуждена белогвардейцу-эмигранту И. Бунину. <…>

…Белогвардейский Олимп выдвинул и всячески отстаивал кандидатуру матерого волка контрреволюции Бунина, чье творчество, особенно последнего времени, насыщено мотивами смерти, распада, обреченности в обстановке катастрофического кризиса, пришлось, очевидно, ко двору шведских академических старцев”.[1030]

…В Лондон Ильф и Петров не поехали. Но вместе с Александром Фазини съездили в Руан. Посмотрели на площадь, где в XV веке сожгли Жанну д’Арк, в кафедральном соборе слушали орган, сходили на богослужение, которое вел епископ, – разумеется, только как на экзотику. Местные голуби – “птицы с коммерческим уклоном”, заметил Петров: вдруг поднялись в воздух и перелетели на соседнюю площадь. Почему? Потому что туда приехали американские туристы.[1031]

Восторженность первых дней ушла уже в Париже. В записях Петрова всё чаще появляются жесткие отзывы о французской жизни. Стоило показать, что ты турист, развернуть, например, карту города, как тебе тут же совали порнографические открытки и начинали “нелегальным шепотом предлагать разные гадости”.[1032] В метро сыро, как в бане, на стенах фашистские лозунги[1033] – и во Франции нашлись свои ультраправые. “Ужасный квартал, где живут арабы”. Петров открыл для себя “мрачный и грязный Париж, похожий на Неаполь, но хуже (в смысле климата)”.[1034] В Руане нашел “средневековое великолепие” и средневековую же нищету: узкие улочки, грязные дворы…

27 ноября Евгений Петрович поднялся по винтовой лестнице на смотровую площадку Триумфальной арки. Можно было за деньги подняться на лифте, но Петров решил сэкономить и преодолел все 284 ступеньки. Он смотрел на город, на расходящиеся от площади Этуаль улицы, по которым “вертко движутся автомобильчики. Легкий туман поднимается наверх, закрывая некоторые далекие кварталы”. Рядом пожилая хромая женщина как-то странно вглядывалась вдаль, и Петров решил, что она может броситься вниз. Недавно он видел, как эта женщина плакала у могилы Неизвестного солдата. Обошлось. Но странное, зловещее предчувствие не покидало. “Лишний раз убедился в том, что безумно боюсь высоты”[1035], – записал Петров. Будто какой-то ангел-хранитель предостерегал его.

15 января Ильф и Петров покинули Францию. На день остановились в Берлине, чтобы получить небольшой гонорар, 17-го приехали в Варшаву. Именно в Польше у Ильфа и Петрова был настоящий успех. Визит их в Западную Европу вряд ли был особо замечен. Зато в Польше о них писали газеты[1036], их приезд стал событием. Им показали и первую экранизацию “Двенадцати стульев” (режиссер Михал Вашиньский) с популярным комическим актером Адольфом Дымшей в роли Остапа Бендера. Ильфу и Петрову фильм не понравился, понравился только Дымша-Бендер.

Много лет спустя, в 1960-м, на московских гастролях Дымша рассказывал советскому журналисту Максу Поляновскому о своих встречах с Ильфом и Петровым в далеком уже 1934 году. По словам Дымши, “каждый час их пребывания был расписан”.[1037] Но он всё же пригласил Ильфа и Петрова в театр миниатюр “Морское око”. Во время представления Дымша “повернулся к ним и тихонько свистнул. Петров ответил тем же”. Зрители удивились. Тогда актер обратился к публике: “Это я пересвистываюсь с нашими дорогими гостями, знаменитыми советскими писателями, авторами книги «Двенадцать стульев» Ильфом и Петровым”.

Ильфа и Петрова пригласили на сцену. Ильф упирался, он так и не привык блистать на публике. Петров чувствовал себя комфортно. “Ну и аплодировали же в тот вечер!..”[1038] – вспоминал Адольф Дымша.

Так завершилось первое совместное путешествие Ильфа и Петрова в Европу. Утром 23 января поезд привез их в Москву.