В Париже Ильф и Петров снова встретились с Борисом Ефимовым. Здесь жил и работал его брат Михаил Кольцов. Как раз в это время он проводил свою операцию против газеты “Возрождение” и русской белой эмиграции.

“Правда” направила Кольцова в Париж “для освещения в печати процесса о поджоге Рейхстага”. Власти нацистской Германии не пустили в страну корреспондента “Правды”, поэтому Кольцова отправили не в Лейпциг, где шел судебный процесс, а в Париж.

Кольцов не привлек Ильфа и Петрова ни к операции с письмом “бедной Лизы”, ни к процессу “поджигателей” Рейхстага. Однако они нередко навещали его в отеле. Однажды Кольцов предложил Петрову: “Я был вчера у Луначарского. Он здесь в Париже, в клинике, очень скучает. Женя! Вы человек мобильный. Проявите инициативу, возьмите Ильфа, Борю и навестите старика. Да и вам, увидите, будет очень интересно”.[1018] Вопреки слову “ребята!”, Кольцов обращался только к Петрову.

Читатель уже знает, каким удивительным, фантастически одаренным человеком был Кольцов. Но он преклонялся перед Луначарским, человеком еще более талантливым, эрудированным, мыслящим необычайно широко, никогда не отстававшим от жизни. Луначарский, быть может, лучший из большевиков.

Через пять лет и четыре месяца во время допроса на Лубянке Кольцов призна́ется: “Начав с работы в Наркомпросе под руководством А. ЛУНАЧАРСКОГО, я был восхищен его «свободными» либерально-примиренческими взглядами в отношении целого ряда враждебных советскому государству фактов и явлений и, в частности, его благодушным отношением к буржуазной литературе и прессе, даже если они нападали на советскую власть”.[1019]

При всём при том Анатолий Васильевич оставался фанатиком идеи, убежденным коммунистом, большевиком. Однажды Юрий Олеша заметил: многое в мире изменилось, но старые человеческие чувства – любовь, ревность, зависть, страх смерти – остались теми же, что в библейские времена или в Античности. Олешу поддержал Пастернак. Луначарский с ними не согласился: “Нет, я предпочел бы, чтобы моя свеча погасла ярким пламенем, чем тускло догорала в копоти и чаду”, – и произнес пламенную речь, как при строительстве социализма отступает даже страх смерти.[1020] Он говорил так убежденно и вдохновенно, что “Пастернак вскочил с места, подбежал к Анатолию Васильевичу и попросил: «Позвольте вас поцеловать…»”[1021]

Луначарского давно отодвинули от реальной власти и поставили заниматься делами академическими – но в 1933-м неожиданно назначили на высокий пост: отправили полпредом в Испанию.[1022] Во Франции он остановился по дороге: был тяжело болен (стенокардия).

Ефимов и Петров отправились с богемного Монпарнаса в элитарный Пасси, где Луначарский лежал в клинике, больше похожей на дорогой пансионат. Ильф с ними не пошел. Скорее всего, предпочел компанию брата.

В вестибюле столкнулись с красивой, нарядно одетой дамой – Натальей Розенель, женой Анатолия Васильевича. Она будто не заметила маленького полноватого очкарика Ефимова, но сразу заинтересовалась статным и красивым Петровым: “Ах, вы в Париже? Надолго? Давайте созвонимся, встретимся, я вам покажу одно местечко…”. Петров “неодобрительно” посмотрел ей вслед и пробормотал что-то вроде: “Ну-ну…”.

Луначарский очень обрадовался гостям: “Я всегда радуюсь, когда приходят наши. Присаживайтесь, рассказывайте. Откуда вы? Что видели?”[1023]

Бывший нарком с трудом поворачивал голову, часто переводил дыхание, но и в таком состоянии продолжал работать. Учил язык[1024], писал предисловие к собранию сочинений Марселя Пруста.

Разговор с Петровым и Ефимовым скоро превратился в монолог Луначарского. Он им и слова не давал сказать, говорил, “всё больше загораясь и увлекаясь”. По словам Ефимова, это был “интереснейший обзор разнообразных актуальных событий, политических, культурных, литературных” с изобилием “тем, проблем, наблюдений, оценок, прогнозов”. Гости слушали его как зачарованные.[1025]

Через два с лишним часа они возвращались на Монпарнас, обмениваясь впечатлениями. Петров, человек более экспансивный, говорил Ефимову: “Нет, Боря, я вижу, вы просто не отдаете себе отчета в том, что произошло. Слушайте! Мы с вами, два молодых здоровых парня, пришли проведать, то есть развлечь, приободрить, отвлечь от мрачных мыслей старого, больного, я вам прямо скажу, умирающего человека. И что же произошло? Боря! Не мы на него, а он на нас чудотворно подействовал своей бодростью, силой духа, жаждой деятельности. Боря! Я вам честно говорю – он вдохнул в меня новый интерес к жизни, к работе. Какой человек!”[1026]

Это было за месяц до смерти Луначарского. Он так и не доехал до Испании: умер в курортной Ментоне на Лазурном Берегу.