Михаил Кольцов, один из самых ярких людей своего времени, был так восхищен романом Ильфа и Петрова, что уговаривал и могущественного, но утомленного славой и почетом Максима Горького прочитать “Двенадцать стульев”. Горький вяло отбивался – Кольцов настаивал, убеждал. Он умел убеждать. “Многоуважаемый Михайло Кольцов, предприниматель, свирепый эксплуататор и вообще зверь!” – обращался к нему в шутку Горький.
Михаил родился в 1898 году в Киеве, в семье ремесленника Хаима Фридлянда. Мальчика назвали, конечно, не Михаилом, а Моисеем. Со временем он русифицирует фамилию, имя и отчество, хотя никогда не будет скрывать своего происхождения. Кроме одной важной детали. На самом деле Кольцов был сыном коммерсанта, который занимался экспортом кожи.[612] Но быть сыном ремесленника в годы советской власти куда безопаснее, чем сыном “буржуя”, “представителя торгового капитала”.
Скорее всего, по делам бизнеса отец и перевез семью из прекрасного солнечного Киева в захолустный Белосток. Там Моисей и его младший брат Борис поступили в реальное училище, где преподавали прежде всего физику, математику, естествознание. Но Моисей полюбил науки гуманитарные, особенно литературу. Помимо школьной программы, читал Фенимора Купера, Луи Буссенара, Майн Рида, Жюль Верна – популярнейшую развлекательную литературу, но вскоре перешел на книги Бальзака, Анатоля Франса, Оскара Уайльда, Чехова, Леонида Андреева, Куприна и Бунина.
В реальном училище Моисей создал рукописную газету или журнал. Писал стихи, заметки, пародии. Младший брат его, Борис Фридлянд (будущий знаменитый карикатурист Борис Ефимов), иллюстрировал заметки старшего брата.[613] Уже тогда оба нашли свое призвание, хотя и не сразу это осознали.
Моисей выбрал сложную и модную специальность: в 1916-м поехал в Петроград и поступил в Психоневрологический институт. Но вместо психиатрии занялся журналистикой, начал писать для петроградских изданий. В журнале “Путь студенчества” у него появилась своя колонка – “Дневник студента”.[614] Институт он так и не окончит: не хватит времени.
Февральскую революцию принял с восторгом, вступил в созданную Троцким партию социал-демократов межрайонцев[615], которая в августе 1917-го вошла в состав партии большевиков – РСДРП(б).[616] По словам Бориса Ефимова, рекомендацию в партию брату дал сам Анатолий Луначарский.[617] В это время Моисей и взял себе псевдоним Михаил Кольцов. Под руководством Анатолия Васильевича он уже через полгода начал работать в наркомате просвещения.
Когда братья Катаевы сидели в Одесской ЧК, Кольцов руководил литературно-агитационным отделом ЮгРОСТА. Потом его сменил Нарбут, а Кольцова повысили в должности – летом 1920-го он стал заведовать информационным отделом Наркомата иностранных дел (НКИД). Кольцову только двадцать два. Через два года он покинет НКИД, но связи с этим влиятельным и элитарным наркоматом сохранит. Деятельность Кольцова, привилегированного журналиста-международника, немыслима без поддержки НКИД. Могли быть у него и связи с иностранным отделом ОГПУ. Документы на сей счет пока не рассекречены, хотя очень удивлюсь, если таких связей не обнаружится.
С 1920 года Кольцов работал в “Правде”, главной партийной газете РСФСР, а потом и СССР. Другой известный журналист “Правды”, Давид Заславский, сравнивал газету с оркестром, где особенно велика роль первой скрипки. Себя он считал “второй скрипкой” “Правды”, Кольцова – “первой скрипкой”, “солистом и концертмейстером”.[618] А ведь Заславский был на восемнадцать лет старше Кольцова, начинал свою карьеру в либеральной газете “Киевская мысль”, стал известным фельетонистом еще до революции, но охотно признавал превосходство Михаила Ефимовича.
Лев Гумилев назвал бы Кольцова настоящим пассионарием. Любому другому человеку хватило бы обязанностей корреспондента “Правды” и славы лучшего советского фельетониста. Но для Кольцова это была только часть работы. Он решает, что в СССР не хватает иллюстрированного журнала, который рассказывал бы простому советскому читателю о событиях в стране и в мире. И он возрождает журнал “Огонек”, организует акционерное общество “Огонек”, ведь на дворе нэп. Кольцов приложил руку и к организации популярнейшего сатирического журнала “Крокодил”, пересоздал журнал “За рубежом”, поменяв его концепцию, сделал его авторитетным и респектабельным.
Блистательный фельетонист, товарищ Кольцов был человеком суровым, жестоким, безжалостным. Участвовал в подавлении Кронштадтского восстания: редактировал пропагандистскую газету “Красный Кронштадт” и лично ходил в атаку. А в 1930-м будет вести для “Правды” репортажи с процесса Промпартии:
“Десятилетиями опускалась, блекла, грязнела пятнами российская интеллигенция, пошедшая на службу к классу-эксплоататору (так! – С. Б.). Сначала потихоньку, постепенно, а потом всё быстрее и стремительнее росли ее преступления в отношении народа. <…>
Интеллигенты, «соль земли» с валютой на текущем счету, с портретом Михайловского на стенке и с готовым раскаянием, припрятанным про запас в заштатных шкатулках души”.[619]
Кольцов не позволял себе сомневаться в линии партии. Другое дело, что сама линия уж очень часто менялась.
В 1922-м он писал весьма льстиво:
“У нас принято называть Ленина мозгом, а Троцкого – руками революции. История поймет шире.
Она увидит в глубинах ленинской социальной мудрости трезвую крепкую прозу живого организатора, а в суровых деловых буднях Троцкого взлеты гениального возвышенного ума”.[620]
В “Огоньке” 1923 года Кольцов печатал фотографии Троцкого, троцкист Яков Блюмкин опубликовал под псевдонимом Я. Сущевский хвалебную статью о наркомвоенморе “День Троцкого”. Сталин, еще не всемогущий, с досадой сказал журналисту: “Товарищ Кольцов, «Огонек» – неплохой журнал, живой. Но некоторые товарищи члены ЦК считают, что в нем замечается определенный сервилизм. <…> Да, сервилизм. Угодничество. Товарищи члены ЦК говорят, что вы скоро будете печатать, по каким клозетам ходит товарищ Троцкий”. – “…В наши задачи входит рассказывать народу о деятельности его руководителей”[621], – ответил Кольцов.
Сталин этого разговора не забыл, а Кольцов довольно скоро сориентировался. “Запомните – Сталин всегда прав!”[622] – говорил он французскому писателю-коммунисту Луи Арагону.
Кольцову доверяли, он постоянно ездил за границу – и в своих фельетонах о врагах большевистской власти, о европейских “буржуазных” политиках вроде Аристида Бриана и Раймуна Пуанкаре показал себя гением политической пропаганды.
А на фронте внутреннем он честно и весьма ядовито писал о многочисленных недостатках советской жизни, о бытовых неурядицах, о вопиющих безобразиях, о бедности, отсутствии комфорта и элементарного порядка. И не только критиковал, но показывал, как можно исправить, улучшить, навести порядок. Его предложения – разумны и реализуемы, никакой маниловщины.
Кольцову нравятся парижские кафе, где можно часами сидеть с одной чашкой кофе, сочинять стихи, писать статьи и даже целые научные работы, и официанту в голову не придет выгнать “невыгодного” посетителя. В Москве же таких кафе нет, только дорогие рестораны или ужасные дешевые пивные: “К измызганной дверной ручке пивного заведения лучше не прикасаться. <…> Проходить здесь надо осторожно – пол омерзительно скользкий от пролитого пива и щедрой блевотины. Мокры все доски столиков – остерегайтесь класть на них что-нибудь. <…> Шапку храните на коленях, придерживая рукой, не то она свалится на загаженный пол или ее ловко упрет проходящий удалец”.[623]
Вместо этой “самоновейшей блевотной пивной” Кольцов призывает возродить старую русскую чайную, открыть и “кофейную”, “молочную”, “нарзанную”, “лимонадную”, можно бы и “винный погребок”.[624]
Во второй половине 1930-х в Москве начнут появляться заведения, о которых говорил Кольцов. Кафе-мороженое и коктейль-холл на улице Горького, кафе “Красный мак” на углу Столешникова и Петровки. А вот чайные так и не открылись.
Кольцов мечтал стать писателем, а стал журналистом, но читать его интереснее, чем многих прозаиков и поэтов того времени. После фельетонов Кольцова в “Правде” стихотворные фельетоны Олеши в “Гудке” кажутся примитивными и косноязычными. Между тем на вопрос “Как вы пишете?” Кольцов отвечал: “Я не пишу”. Он давно уже не писал сам, а диктовал жене или машинистке.[625] Сразу набело. И фельетоны Кольцова мало отличаются от речей Кольцова.
Невысокий, в круглых очках, после службы в Наркомате иностранных дел он выглядел респектабельно. Приличный костюм во время авиаперелетов мог сменить на куртку летчика. Летал много, хотя перелеты переносил плохо – страдал от “воздушной” болезни. Он был “бледен и зелён”, но стоически терпел эти мучения[626] – дело важнее.
По земле Михаил Ефимович предпочитал передвигаться на собственном автомобиле, что было доступно единицам. Он стал, наверное, самым активным советским автолюбителем. Председателя Совнаркома Алексея Рыкова уговорил отправиться с ним в автопробег на уже довольно старом автомобиле “Бенц 14/30” до Сталинграда и написал об этой поездке в первом номере журнала “За рулем”. Да, этот культовый, до сих пор выходящий журнал создал тоже Михаил Кольцов.
В 1931 году, когда остатки нэпа были окончательно уничтожены, акционерное общество “Огонёк” преобразовали в “Жургаз” (журнально-газетное объединение), концерн, который объединял 33 издания. Их общий тираж во второй половине 1930-х достигнет 45 миллионов экземпляров. Если бы в Советском Союзе была частная собственность на средства производства, Михаил Кольцов мог бы считаться настоящим медиамагнатом. Историк Леонид Максименков называет Кольцова “фактическим теневым министром печати партии, одним из главных эмиссаров сталинской дипломатии”.[627]
В редакции “Правды” у Кольцова был свой кабинет, “превосходно обставленный”, настоящая редакционная квартира из трех комнат. Перед его дверью всегда толпился народ, однако поймать Кольцова было нелегко. Он не любил подолгу сидеть за огромным столом, а чаще ходил “по редакционным помещениям разных отделов”, “по коридорам и всегда с группой сотрудников. Он был неутомимым рассказчиком, и у него всегда были слушатели”.[628]
Кольцов станет прототипом Каркова из романа Эрнеста Хемингуэя “По ком звонит колокол”: “Карков – самый умный из всех людей, которых ему приходилось встречать. <…> тщедушный человечек в сером кителе, серых бриджах и черных кавалерийских сапогах, с крошечными руками и ногами, и говорит так, точно сплевывает слова сквозь зубы. Но Роберт Джордан не встречал еще человека, у которого была бы такая хорошая голова, столько внутреннего достоинства и внешней дерзости и такое остроумие”.
Менее известно свидетельство Татьяны Тэсс[629], некогда очень популярной в Советском Союзе писательницы: “…старость никогда и не коснулась бы его – таким он был заряжен могучим, непрестанно обогащающимся током душевной энергии высокого напряжения. Он был полон страсти и вкуса к жизни, умел быть счастливым, умел помогать людям, вытаскивать их из беды, радоваться чужой удаче и чужому таланту”.[630]
Впрочем, альтруизм Кольцова не стоит преувеличивать. Он помогал тем, кто мог быть полезен ему и его делу. Он пытался помочь Владимиру Нарбуту, не побоялся принять на работу в “Огонек” опального троцкиста Самуила (Мулю) Гуревича. К троцкистам тогда в СССР относились хуже, чем к фашистам, а Муля был к тому же школьным другом Льва Седова, сына и ближайшего помощника Троцкого. В истории литературы Гуревич остался как любовник Ариадны Эфрон, дочери Марины Цветаевой, но вот что писал о нем брат Ариадны, Георгий Эфрон: “Муля работает с утра… до утра, страшно мало спит, бегает по издательствам и редакциям, всех знает, о всём имеет определенное мнение; он исключительно активный человек – «советский делец»”.[631]
Так что Кольцов и сотрудников подбирал под стать себе: не только исполнительных, но энергичных, деловых, инициативных. В этом еще одна причина успеха его проектов.