1928 – последний год нэпа.

Нэпманы еще торговали, но в советской прессе считалось хорошим тоном презирать их, высмеивать и тосковать по временам военного коммунизма, по “революционной романтике” и “революционной законности”.

предупреждает Маяковский, чуткий к новым требованиям партии. Враг-де “спекулирует” (то есть просто торгует), набивает карманы “миллионом” советских рублей, замахнулся даже на советскую культуру:

Михаил Афанасьевич еще прежде уволился из ненавистного ему “Гудка”. В 1928-м “Гудок” начинает терять и других сотрудников. Одни уходят, других, как Илью Ильфа, увольняют по сокращению штатов. В этом же 1928-м рухнула карьера Владимира Нарбута, а с его падением начал рассыпаться и созданный им “концерн”. Нарбут стал жертвой очередной чистки, при которой выяснились подробности событий его прошлого.

В октябре 1919 года Нарбут попал в плен к белым, его допрашивали в контрразведке. “Я приветствую вас, освободители от большевистского ига”, – сказал тогда Нарбут следователю Сукачеву. Поэт поведал ему, что служил большевикам лишь потому, что его “средства иссякли”, а жить как-то надо было. Но служил он большевикам плохо, саботировал, следил с надеждой за успехами Добровольческой армии и с радостью ждал тех, “кто освободил, кто освобождает Россию”.[608] Вскоре после первого и единственного допроса Нарбут заболел сыпным тифом, к следователю его больше не вызывали, но и не выпускали из ростовской тюрьмы.

8 января 1920-го в Ростов-на-Дону вошла красная конница комкора Бориса Думенко. Тогда Нарбут вспомнил, что он большевик. Именно это имел в виду Катаев, когда писал о колченогом (Нарбуте) в книге “Алмазный мой венец”: “Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки, но он чувствовал, что рано или поздно за этой карой последует другая, еще более страшная, последняя”.[609]

На несчастье Нарбута, протокол его допроса сохранился. И вот во время очередной чистки кто-то из противников Нарбута передал его в ЦКК[610], которой тогда руководил могущественный Серго Орджоникидзе. Нарбута не только выгнали из аппарата ЦК, но исключили из партии, сняли со всех постов. Полгода Нарбут оставался безработным, и только в мае 1929-го его назначили на унизительно низкий пост “помощника редактора по рабочей технической библиотеке” в Государственном техническом издательстве.[611]

В начале тридцатых Нарбут снова поднимается по карьерной лестнице, но прежних высот никогда более не достигнет. В 1936-м Нарбута обвинят в пропаганде “украинского буржуазного национализма”, в 1937-м осудят и отправят на Колыму, в 1938-м – расстреляют.

Падение Нарбута не отразилось ни на Валентине Катаеве, ни на Ильфе и Петрове. Все трое еще не входили в состав советской номенклатуры, а потому покровительство Нарбута не носило характера “сеньор-вассальных” или даже “патрон-клиентских” отношений, которые уже в те времена начали устанавливаться в партийном аппарате, в армии и ОГПУ. Да и покровительство это не стоит преувеличивать. Помог устроиться на работу Катаеву, заключил договор на издание романа Ильфа и Петрова – только и всего. У Ильфа и Петрова в 1928-м появился новый покровитель, куда более влиятельный.