Между тем Осип, или Остап, Беньяминович Шор – вполне реальное лицо. Только был он вовсе не старшим, а младшим братом Анатолия Фиолетова. Родился в 1899 году (Фиолетов – в 1894-м), но не в Одессе, а в Никополе, уездном городе Екатеринославской губернии. Отец, Беньямин Хаимович Шор, умер, когда братья были еще детьми. Мать вышла замуж за купца по фамилии Раппопорт и вместе с ним уехала в Петербург. Братьев воспитывал дедушка-одессит Герц-Мойше Бергер. Братья учились в частной гимназии, потом Натан-Анатолий стал студентом Новороссийского университета, а Осип-Остап отправился в Петроград и поступил в престижный Технологический институт.[584]
После революции из голодного и холодного Петрограда Осип вернулся в Одессу, где брат его и стихи писал, и служил в уголовном розыске. И убит был Натан-Анатолий вовсе не по ошибке.
Из газеты “Одесские новости” от 15 (28) ноября 1918 года: “Жертвами злоумышленников сделались вчера инспектор уголовно-розыскного отделения студент Анатолий Шор, 22 л., и агент того же отделения Войцеховский. Днем по делам службы Шор и Войцеховский находились около Толкучего рынка и вошли в одеяльную мастерскую Миркина в д. № 100, по Б[ольшой]. Арнаутской ул., как передают, поговорить по телефону. Вслед за ними в мастерскую вошли три неизвестных субъекта. Один из них быстро приблизился к Шору и стал с ним о чем-то говорить. Шор опустил руку в карман, очевидно, желая достать револьвер. В это мгновение субъекты стали стрелять в Шора и убили его. Агент Войцеховский бросился бежать из мастерской в комнату, но пули негодяев настигли и его. Войцеховский был также убит. Грабители выбежали из мастерской. Стоявший невдалеке вартовой открыл по ним стрельбу, но они скрылись”.
Словом, всё было не так, как описывал Катаев. Валентин Петрович взял только один подлинный факт – гибель Фиолетова, всё остальное – художественный вымысел.
Сергей Бондарин считал, что прототипом Бендера был Митя Ширмахер, исключительно предприимчивый молодой человек. Именно он захватил оставленную кем-то из “буржуев” квартиру на улице Петра Великого и сделал из нее литературный салон “Коллектива поэтов”. Но упоминает Бондарин и Шора: Бендер “заимствовал кое-какие черты от этого Мити, а кое-что от другого человека – по имени Остап”.[585] О Мите Бондарин рассказывал больше, об Остапе – совсем мало.
Камышникова-Первухина подробно и достоверно пишет о послевоенной жизни Шора, но, касаясь событий 1918 года, просто пересказывает Катаева. А других источников, которые помогли бы узнать о “приключениях” молодого Шора, у нас нет. Мы даже точно не знаем, когда и при каких обстоятельствах Остап Шор переехал в Москву. Еще в 1924-м молодая жена Катаева Анна Коваленко встретила его на одесском пляже.[586]
У Катаева была великолепная память. Он любил детальные, по-бунински точные описания. А вот Шора почему-то описал весьма приблизительно, пользуясь широкими мазками и клише: “…атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер”[587], “ироничный, громадный, широкоплечий”, он иногда отпускал “с места юмористические замечания на том новороссийско-черноморском диалекте, которым прославился наш город”[588].
Сравним этот набросок с типично катаевским описанием. Герои романа “Хуторок в степи” возвращаются из Европы. Где-то в Австро-Венгрии “в вагон вошел старик шарманщик в зеленой охотничьей куртке с пуговицами из необделанного оленьего рога, похожий на австрийского императора Франца-Иосифа. Он сел в углу, стал крутить ручку шарманки и сыграл подряд десять венских вальсов и маршей, после чего снял с плешивой головы свою ветхую тирольскую шапочку и, по-королевски милостиво кланяясь, обошел пассажиров, но ему никто ничего не дал, кроме какой-то заплаканной женщины, которая вынула из портмоне несколько медных геллеров, завернула их в бумажку и положила в шляпу шарманщика, после чего он, кряхтя, взвалил на спину свой разукрашенный оборванным стеклярусом органчик и вылез из вагона на ближайшей станции”.[589]
Уверен, Катаев видел этого шарманщика в детстве и запомнил его. Почему же почти не запомнил Шора?
В 1931–1932-м Остап-Осип Шор работал на Челябинском тракторном заводе, а потом за какие-то “махинации” получил пять лет. Однажды историк Алексей Кузнецов и журналист Сергей Бунтман посвятили целую радиопрограмму судебному процессу над Остапом Шором. Эфир получился необычным. В ходе обсуждения оказывалось, что и этот “факт” из жизни Осипа Беньяминовича – миф, и тот, и следующий…
Гораздо достовернее сведения о послевоенной жизни Шора. Он освоил технологию шелкографии и связал свою судьбу с теневой экономикой. “Рулоны с какой-то тонкой тканью и с какими-то пленками, издающими противный химический запах, хранились у нас дома, у меня под кроватью, – вспоминала внучатая племянница Шора. – Остап время от времени заходил к нам, часто я уже спала, и меня будил яркий свет, когда он вытаскивал из-под кровати рулон и отрезал от него нужный кусок. Само собой разумелось, что держать эти рулоны у нас надежнее, но если их найдут, то, конечно, «посадят». Остап всегда жил под угрозой посадки – и товар «левый», и само предприятие «левое», и, главное, продукция своеобразная”.[590] Так что послевоенная биография Шора если и заставляет вспомнить одного из героев Ильфа и Петрова, то никак не Остапа Бендера, а гражданина Корейко.
Со временем Шор оставил прибыльный, но слишком опасный при советской власти бизнес. Потом якобы пятнадцать лет работал проводником на железной дороге. Если это правда, а не очередная байка, то на легенде о прототипе Остапа Бендера можно поставить еще один жирный крест. Остап Бендер проверяет билеты, моет пол в купе, разносит пассажирам чай в подстаканниках? И так – пятнадцать лет? Гражданин Корейко мог бы: работа проводника в те годы давала возможность заняться нелегальным бизнесом – перевозить и перепродавать дефицитные товары. Но великому комбинатору стало бы скучно уже в первом рейсе!
Осип-Остап Шор дожил до ноября 1978 года. А в июне или июле этого же года он с Эльзой Раппопорт прочитал “Алмазный мой венец” – и отозвался так: “Очередная типично советская брехня, но написано мило”.[591]
Шор-Бендер – далеко не единственный миф, созданный Катаевым. Вместе с Олешей они превратили кумира своей юности, центрфорварда Григория Богемского, в звезду мирового футбола.
“…Мировая знаменитость, центрфорвард сборной команды России, как сказали бы теперь – «нападающий века», «суперстар» мирового футбола”[592], – писал о нем Катаев.
Юрий Олеша был еще велеречивей:
“…он чемпион бега на сто метров, чемпион прыжков в высоту и прыжков с шестом, он еще на футбольном поле совершает то, что сделалось легендой… И не только в Одессе – в Петербурге, в Швеции, в Норвегии! Во-первых, бег, во-вторых, удар, в-третьих – умение водить. Гораздо позже я узнал, что это умение водить называется “дриблинг”. О, это было одним из самых захватывающих зрелищ моего детства, кричавшего вместе со всеми в эту минуту, вскакивавшего, аплодирующего… Лучше всех водил Богемский! Не то что лучше всех, а это был выход поистине чемпиона!”[593]
В реальности Богемский не был знаменитостью ни европейской, ни всероссийской. Но в Одессе он был известен. Юношей играл вместе с Олешей в команде Ришельевской гимназии, потом в “Спортинг-клубе”. Был чемпионом Одессы и лучшим бомбардиром – и это в семнадцать-восемнадцать лет! В финальном матче на первенство России 1913 года сборная Одессы обыграла сборную Петербурга 4:2. Один из четырех мячей забил Богемский, да еще и заработал пенальти – его сбили в штрафной, а пенальти реализовал британец Джекобс.[594] После этого Богемского и пригласили в сборную России, но сыграл форвард в ее составе лишь один раз. Это было 14 сентября 1913 года, матч Россия – Норвегия (1:1). Встреча была товарищеской, гола Богемский тогда не забил. Может быть, он и стал бы знаменитостью, но международных матчей в то время проводилось мало, а лучшие годы Богемского совпали с Первой мировой и Гражданской войнами.
На закате своей карьеры Богемский дважды будет бронзовым призером чемпионата Чехословакии в составе команды “Виктория” из Жижкова (пригород Праги). Неплохо, но для легенды мирового футбола и “нападающего века” маловато.