Соавторы работали не покладая рук. “Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы”, иногда переходил в профсоюзный отдел. От усталости Петров засыпал с пером в руке: “Просыпался от ужаса – передо мной были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверное, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке»”.[559] Домой возвращались далеко за полночь. За первый месяц работы написали более шести или даже семь авторских листов. Для месяца работы – это огромный объем, ведь писатели еще и днем должны были работать, в творческий отпуск их никто не отправлял. “Неужели наступит момент, когда рукопись будет окончена и мы будем везти ее на санках. Будет идти снег. Какое замечательное, наверное, ощущение – работа закончена, больше ничего не надо делать”[560], – писал Евгений Петров двенадцать лет спустя, уже на вершине славы, на новом подъеме своей карьеры, о давних своих мыслях и мечтах. А тогда, в 1927-м, Ильф и Петров совсем не были уверены, получается ли роман. Но отступать было некуда, и вот почему.

Перед отъездом на юг Катаев успел заключить договор с журналом “30 дней” и, возможно, издательством “Земля и фабрика”.[561] Так что крестным отцом нового романа стал Владимир Нарбут, еще успешно руководивший своим издательским “концерном”. Соавторы должны были спешить, потому что публикация первых глав намечалась на начало будущего 1928 года. Договор не сохранился, но его существование не вызывает сомнений. По словам Катаева, он, вернувшись из Батуми, пообещал заехать в издательство и переписать “договор с нас троих на вас двоих”.[562]

Из воспоминаний Евгения Петрова:

“– Вы знаете, мне понравилось, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся авторы.

– А как же рука мастера? – спросил Ильф.

– Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдетесь и без Дюма-пэра. Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех.

Мы продолжали писать”.[563]

Рассказ Петрова короткий и скромный. Его старший брат полвека спустя будет намного красноречивей.

“Едва я появился в холодной, дождливой Москве, как передо мною предстали мои соавторы. С достоинством, несколько даже суховато они сообщили мне, что уже написали более шести печатных листов.

Один из них вынул из папки аккуратную рукопись, а другой стал читать ее вслух. <…>

Я получил громадное удовольствие и сказал им приблизительно следующее:

– Вот что, братцы. Отныне вы оба – единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. <…>

– Позвольте, Дюма-пэр, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, – сказал мой друг (Илья Ильф. – С. Б.) <…>.

– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог”.[564]

Поступок честный и красивый. И это тот самый Катаев, чью фамилию Борис Чичибабин будет рифмовать с “Негодяев”. “Репутация писателя талантливого, но демонстративно аморального и беспринципного преследовала К[атаева] с первых шагов в литературе”[565], – пишет критик и литературовед, главный редактор журнала “Знамя” Сергей Чупринин. А Катаев мог бы сказать о себе словами героя Бомарше: “Я лучше, чем моя репутация”.

И всё же он поставил соавторам два условия. Первое: на деньги от первого же гонорара купить ему золотой портсигар, в то время – одно из свидетельств высокого статуса мужчины, как сейчас – дорогие часы.

Это условие Ильф и Петров, не привыкшие к большим деньгам, исполнили не сразу. А когда купили-таки, портсигар оказался небольшим, женским. “Жмоты”, – заметил Катаев полвека спустя.

Второе условие они выполнили сразу.

“…Вы обязуетесь посвятить роман мне, и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было”[566], – заявил он Ильфу и Петрову.

История, очевидно, подлинная. Все издания “Двенадцати стульев” посвящаются Валентину Петровичу Катаеву. “Я не без тайного тщеславия прочел это посвящение”[567], – признался он.

“– Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава?

Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они еще тогда не подозревали, что я обладаю пророческим даром”.[568]

Легко быть пророком пятьдесят лет спустя. “Двенадцать стульев” к этому времени прочитают миллионы, целые поколения будут разговаривать цитатами из бессмертного романа. Но ведь Катаев сразу потребовал, чтобы роман посвятили ему. Значит, и в самом деле предвидел невероятный, фантастический успех книги.

Публикация “Двенадцати стульев” растянулась на семь месяцев. Журнал “30 дней” отличался от литературных толстяков. Он был иллюстрированным и не очень толстым, меньше ста страниц. Летом “Земля и фабрика” выпустила и первое книжное издание “Двенадцати стульев”. Тираж – маленький, всего семь тысяч. Читателям роман – понравился, уже через год его переиздадут.

Первая рецензия вышла в родном “Гудке” 14 августа 1928 года. В сентябре рецензии появились в газете “Вечерняя Москва” и журнале “Книга и профсоюзы”. Затем наступило молчание. Молчали “Красная новь” и “Новый мир”. Проспали роман критики “На литературном посту”. Только 17 июня 1929 года “Литературная газета” напечатала маленькую (3000 знаков) заметку библиофила и эрудита Анатолия Тарасенкова “Книга, о которой не пишут”.[569]

Вспомним: о “Растратчиках” писали очень много. Когда в 1927 году журнал “Красная новь” в 7-м и 8-м номерах напечатал “Зависть”, за Олешей закрепится репутация гения. Олеша стал любимцем литературных снобов. Его имя на долгие годы станет чем-то вроде пароля, по которому определяли своих (людей с “хорошим” вкусом).

Ильфа и Петрова гениями не считали. Их дебютный роман просто охотно раскупали, не жалея 2 рублей 50 копеек (столько стоило первое издание в книжных магазинах). А критики никак не могли понять: на какую же полку поставить эту книгу? С Олешей всё ясно: “серьезная” или, как сказали бы сейчас, “высокая”, “большая” литература. А “Двенадцать стульев” – увлекательный плутовской роман, слишком несерьезный, чтобы поставить его в ряд даже с “Растратчиками”, не говоря о уж “Зависти”, о “Городах и годах” Константина Федина (1924 год), о шолоховском “Тихом Доне” (публикация его первой книги началась в том же 1928 году в журнале “Октябрь” и “Роман-газете”). “Двенадцать стульев” казались слишком “легким”, едва ли не бульварным чтением рядом с этими тяжеловесами. Но вопреки предубеждениям критиков слава Ильфа и Петрова будет расти с каждым новым переизданием. Роман переведут на иностранные языки и экранизируют (впервые в 1933 году – в Польше). А предисловие к американскому изданию Ильфа и Петрова напишет сам Анатолий Луначарский:

“«Двенадцать стульев» имеют европейский успех. Роман этот переведен почти на все европейские языки. В некоторых случаях, например, в той же Германии, он произвел впечатление настоящего события на рынке смеха.

Что и говорить, роман действительно заставляет хохотать.

Со мной был такой случай: я ехал из Москвы в Ленинград. В вагоне я приметил сравнительно пожилую женщину, которая, стесняясь окружающих, заливалась хохотом, всячески стараясь удержаться. Книжка, которую она читала, была сложена таким образом, что название нельзя было увидеть.

Сидящий против нее молодой человек, который всё время улыбался, зараженный ее весельем, сказал: «Бьюсь об заклад, что вы читаете “Двенадцать стульев”».

Молодой человек, конечно, угадал”.[570]

Успеху “Двенадцати стульев” помогли и увлекательный сюжет, который критикам казался слишком “простым”, и стиль, не перенасыщенный метафорами, как у Катаева-старшего и особенно у Олеши, но богатый и яркий. Ильф и Петров с самого начала хотели написать роман не только о поиске бриллиантов. Они хотели “показать жизнь”, и это им вполне удалось. По “Двенадцати стульям” можно изучать быт и нравы Советской России эпохи нэпа лучше, чем по монографиям профессиональных историков. Но ключом к успеху был, вне всякого сомнения, выбор героя.