В 1927-м Ильф и Петров настолько сдружились, что даже поехали вместе отдыхать на Кавказ. Их путь повторят Киса Воробьянинов, Остап Бендер и отчасти отец Фёдор. Пятигорск с его “полным” Провалом – “малахитовой лужей”, Военно-Грузинская дорога, Крестовый перевал, Тифлис, Батум, Зеленый Мыс. Мальчишки, бегущие за машиной с криком: “Давай! Давай деньги!”. До издания знаменитой книги оставалось совсем немного.
Замысел будущего романа появился у старшего Катаева. После “Растратчиков”, постановки в Художественном театре и первых заграничных переводов Валентин Петрович, и без того уверенный в себе, в своих силах, стал настоящим мэтром. Его привычка, даже потребность быть покровителем, купаться в любви и уважении окружающих просто бросались в глаза.
“…В державном своем кресле <…> мэтр, парнасец, патриарх, вездесущий затворник, академик <…> Валюн Великий, Катаич, Monsieur Kataev…” – напишет о нём Андрей Вознесенский в шестидесятые. Но и в двадцатые-тридцатые даже младший брат называл Валентина Петровича “профессиональным мэтром”. С любовью, но несколько ехидно.
Олеша писал своей матери Ольге Владиславовне в Гродно: “Катаев (ты помнишь его?) сделался уже известным писателем и драматургом, – и я собираюсь не отстать от него”.[537] Не пустые слова: через месяц выйдет седьмой номер журнала “Красная новь” с первой частью романа “Зависть”, – и его успех затмит славу “Растратчиков”.
Катаев в это время в Германии и в Италии с Исааком Бабелем и Леонидом Леоновым. Вернувшись из поездки, он тут же занялся новым проектом.
Дело было, очевидно, в начале августа 1927 года. В комнату четвертой полосы Валентин Петрович вошел с “Я хочу быть советским Дюма-отцом”.
Ехидный Ильф, сверкая “хрустальными” стеклами своего пенсне, спросил: “Почему же это, Валюн, вы вдруг захотели стать Дюма-пэром?”.[538] Ильф говорил “с тем свойственным ему выражением странного, вогнутого лица, когда трудно понять, серьезно ли он говорит или издевается”.[539]
Но Катаев-старший ничуть не смутился: “Потому, Илюша, что уже давно пора открыть мастерскую советского романа, – ответил Старик Собакин, – я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми. Я буду давать темы, вы будете писать романы, а я потом буду править. Пройдусь раза два по вашим рукописям рукой мастера – и готово. Как Дюма-пэр”.
Предупредив, что будет держать своих “негров” в черном теле, Катаев тут же предложил Ильфу и Петрову тему для первого романа: “Представьте себе, в одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти. Чем не авантюрный роман? Есть еще темки… А? Соглашайтесь. Серьезно. Один роман пусть пишет Иля, а другой – Женя”.[540]
Катаев рассчитывал, что романов будет много, и друзья поставят их производство на поток. Расчет был на простую сюжетную коммерческую прозу – что-то вроде “Острова Эрендорф” и “Повелителя железа”.
Сюжетный прием тоже был не оригинален: в рассказе популярнейшего тогда Конан Дойла “Шесть Наполеонов” драгоценная жемчужина спрятана в одном из шести гипсовых бюстов Наполеона. Арон и Анна Бонзики, герои рассказа Льва Лунца “Через границу”, бегут из Советской России, спрятав бриллианты в платяную щетку. Потом они с этой щеткой возвращаются на родину.[541]
А в феврале 1927 года в родном “Гудке” появилась заметка[542] А. Троля “Клад в кресле”. Таким псевдонимом подписывался Георгий Шенгели. Это был репортаж из зала Московского губернского суда.
Некто Жандаров был арестован. Семья распродала всю мебель. А на свидании он рассказал жене, что в одном из проданных кресел были спрятаны деньги – 2000 рублей.
“В Москву немедленно была командирована семнадцатилетняя дочка с наказом разыскать мебель и добыть клад.
Однако найти проданные кресла было нелегко: первый покупщик успел их перепродать, второй покупщик – тоже, и проследить до конца целый ряд перепродаж было невозможно”.[543]
Но девушке в поисках помог инспектор Можаровский. Кресло было найдено. В обивке оказалась зашита толстая пачка керенок – банкнот, которые в 1917-м выпускало Временное правительство. К 1927 году они несколько лет как вышли из обращения, а обесценились – еще в годы Гражданской войны.
Когда заведующий четвертой полосой Овчинников читал вслух заметку А. Троля, кто-то из сотрудников воскликнул: “Какой сюжет для романа!”[544] Мог ли этим сотрудником быть Катаев? Доказательств нет, но, как замечает Антон Маринин, идея носилась в воздухе редакции газеты “Гудок”.[545]
20 февраля на четвертой полосе появилась новая заметка того же А. Троля под названием “Бриллианты в печи”. Сам Шенгели историями, которые дарила жизнь, не заинтересовался. А вот Катаев счел сюжет о деньгах в стуле перспективным. Но и представить себе не мог, насколько перспективным.
“Ну что, будем писать?” – спросил Петров.
Ильф ответил: “Что ж, можно попробовать”.
Петров предложил сначала набросать планы обоих романов. Ильф, подумав, отыскал судьбоносное решение, золотую для них идею:
“– А может быть, будем писать вместе?
– Как это?
– Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья. Молодец Собакин.
– Как же вместе? По главам, что ли?
– Да нет, – сказал Ильф, – каждую строчку вместе, понимаете? Один будет писать, другой в это время сидеть рядом. В общем, сочинять вместе”.[546]
У Ильфа и Петрова много рассказов и фельетонов, написанных порознь. Иногда они удачны, как, скажем, рассказ Петрова “Дядя Силантий Арнольдович”. Но большинство ранних рассказов и фельетонов Петрова забылись совершенно, будто и не было их никогда. Одни навеки остались на страницах старых газет и юмористических журналов 1920-х, другие переиздавались в собраниях сочинений Ильфа и Петрова.
Когда умрет Ильф, возникнет миф, будто главным в их творческом союзе был именно он. Но почитайте Ильфа, когда он писал до Петрова и без Петрова. У него прекрасное чувство слова, он остроумен, внимателен к деталям, не расстается с блокнотом. Его записи станут со временем особым жанром. Петров добьется их публикации уже в 1939-м, с тех пор они будут часто переиздаваться. По популярности “Записные книжки” Ильфа уступают только дилогии об Остапе Бендере и “Одноэтажной Америке”. Ильф стал мастером литературного пейзажа. Читатели “Золотого теленка” сразу узна́ют знакомую руку, если откроют фельетон Ильфа “Москва от зари до зари”: “Солнце ломится во все окна, а город, кажется, и не думает просыпаться. С ведром мучного клейстера, кистью и рулоном афиш под мышкой медленно идет расклейщик, ночные сторожа распахивают свои сторожевые тулупы и обмениваются несложными новостями, пешеходы, точно стесняясь, что их так мало, пропадают в переулках…”[547]
Но Ильфу будто не хватает дыхания, когда он пишет большой текст. В рассказах вроде “Повелителя евреев” его перо теряет остроту.
В их творческом союзе двигателем и организатором был Евгений Петров. Когда Ильфу не хотелось работать, Петров “сокрушенно повторял: “Иля, Иля, пошли трудиться, пошли трудиться!”.[548] В конце тридцатых сам Петров, вспоминая друга, писал: “Ильф увиливал от работы. Я страдал, как Отелло. И иногда ловил его. <…> Один раз я даже сел и написал несколько мрачных страниц о том, как трудно работать вдвоем”.[549]
Петров буквально усаживал друга за рабочий стол, Ильф до последнего сопротивлялся: “Еще минуточку <…>. Может быть, еще один аэроплан пролетит. Обратите внимание, эта дура начала петь свои упражнения с утра. <…> Я не могу плодотворно трудиться, если в доме напротив поет начинающее колоратурное сопрано. Женя, Женя, смотрите, мальчики играют в волейбол”.[550]
В начале тридцатых, когда Ильф и Петров уже были знаменитыми писателями, они пригласили к сотрудничеству популярнейшего актера Игоря Ильинского. Работали над сценарием комедийного фильма. “С Евгением Петровичем и началась деловая беседа, касавшаяся организационной стороны нашего дела”. Ильф был довольно сдержан, а “Петров захватил творческую инициативу, первенствовал в выдумке, смелее фантазировал, предлагал всё новые и новые варианты. Ильф не проявлял такой активности”[551], – вспоминал Ильинский. Зато Ильф “направлял неуемную фантазию Петрова в нужное русло, отсекая всё второстепенное и менее важное, а та необыкновенная тонкость, которую он привносил в их работу, и те мелочи, которые добавлял от себя, озаряли и обогащали необычайным светом задуманную сцену”.[552] А Петров вспоминал, как Ильф умел найти и убрать ненужное, лишнее, избавить текст от многословия: “Женя, Вы слишком уважаете то, что Вы написали. Вычеркните. Не бойтесь. Уверяю Вас, от этого ничего страшного не произойдет. Вычеркните”.[553]
Через несколько лет, когда Ильфа и Петрова всё чаще будут спрашивать о совместной работе, Илья Арнольдович запишет в блокноте: “Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно”.[554]
Но осенью 1927-го Ильф и Петров не были уверены в своих силах. Набросав план, они принесли его “мэтру”.
“Дюма-отец план одобрил, сказал, что уезжает на юг, и потребовал, чтобы к его возвращению, через месяц, была готова первая часть.
– А уже тогда я пройдусь рукой мастера, – пообещал он.
Мы заныли.
– Валюн, пройдитесь рукой мастера сейчас, – сказал Ильф, – вот по этому плану.
– Нечего, нечего, вы негры и должны трудиться.
И он уехал”.[555]
Катаев уехал на Зеленый Мыс, курорт неподалеку от Батуми. Ильф и Петров (“друг” и “брат”) присылали ему “отчаянные телеграммы, прося указаний по разным вопросам, возникающим во время сочинения романа”. Он отвечал: “Думайте сами”, а затем “и совсем перестал отвечать, погруженный в райскую жизнь в субтропиках, среди бамбуков, бананов, мандаринов, висящих на деревьях как маленькие зелено-желтые фонарики…”[556] Он тоже работал – писал “Квадратуру круга” для МХАТа и время от времени совершал набеги “на Батум с бамбуковыми галереями его гостиниц, с бархатной мебелью духанов, где подавалось ни с чем не сравнимое кипиани в толстых бутылках с красно-золотыми этикетками”.[557] Кипиани – это хванчкара, полусладкое вино, которое еще до революции вырабатывал винный заводик князей Кипиани.
Валентин пил кипиани в субтропических райских садах, а брат и друг писали роман в холодной дождливой Москве. После рабочего дня ужинали в столовой Дворца труда и возвращались на рабочее место. В громадном здании кроме Ильфа и Петрова оставались только ночные сторожа. “Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соседние столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы. На стене висели грозные «Сопли и вопли»”.[558] Сочиняли вместе, а писал Петров. У него с гимназических времен был хороший почерк.
Первую фразу романа сочинил Ильф. Он предложил начать роман “старомодно и просто”: “В уездном городе N”.