1926 год. В десятом-двенадцатом номерах журнала “Красная новь”, одного из самых авторитетных литературных изданий того времени, Валентин Катаев напечатал новую повесть “Растратчики”. Для него это был настоящий прорыв. Катаев работал над ней полгода. Дольше (целых два года) он писал только рассказ “Отец”.
“Отца” главный редактор “Красной нови” Александр Воронский не принял. “Растратчиков” взял. И не ошибся. Такого успеха у Катаева еще не было. Авторитетные критики и литературные журналы откликнулись на публикацию в “Красной нови”. Повесть рецензировали “Звезда”, “На литературном посту”, “Новый мир”. Впервые Катаев пробился в ряд ведущих советских писателей.
“Повесть, на ряду (так! – С. Б.) с другими своими достоинствами, отличается большим богатством изобразительности (описание Москвы, Ленинграда) и – непринужденной чеканностью диалога. <…> …повесть – хорошая и нужная реакция общества против бескрылой бытовщины, до сих пор держащей в плену нашу, часто талантливую, молодежь”.[520]
Осип Мандельштам считал повесть Катаева даже недооцененной: “Проглядели русскую книгу”[521].
На самом деле – не проглядели.
На успех катаевской прозы обратили внимание издатели. В 1927-м “Растратчики” вышли отдельной книгой в ленинградском издательстве “Прибой”. В издательстве “Земля и фабрика” (1928) вышло двухтомное собрание сочинений Катаева – его первое собрание сочинений, – а писателю еще только исполнился 31 год. В 1928-м, на волне успехов Катаева, “Красная новь” наконец-то напечатает рассказ “Отец”. Успех не был столь шумным, но рассказ оценят позднее: в первом издании Литературной энциклопедии статья о Катаеве посвящена в основном этому рассказу, как бесспорно лучшему сочинению писателя. Прочитал “Отца” и Бунин, но не похвалил – он вообще не любил хвалить.
“Растратчиков” заметила и русская эмигрантская критика. Георгию Адамовичу повесть Катаева “показалась очень живой с первых страниц”. Последние главы “не только живы, а почти совсем прекрасны”, – восклицал он. И хотя критик не нашел в повести особой новизны, все-таки заметил, что автор “Растратчиков” “одаренный человек, щедрый сердцем и умный”[522].
Европейские издатели читали советских и русских (эмигрантских) критиков. Катаеву стали поступать предложения о переводах на английский, немецкий, французский, испанский, чешский, венгерский, польский. Книгу издали в “Париже, Нью-Йорке, Лондоне, Вене, Будапеште, Праге, Варшаве, Мадриде”.[523] Катаев не то что торжествовал – он как будто был даже сбит с толку громким успехом.
Из дневника писателя Всеволода Иванова: “Катаев задумчиво ходит по комнате, рассказывал, что получил из Англии за перевод «Растратчиков» десять фунтов, и затем добавил: «А как вы думаете, получу я Нобелевскую премию»?”[524]
Вот как начинаются “Растратчики”:
“В тот самый миг, как стрелки круглых часов над ротондой московского телеграфа показали без десяти минут десять, из буквы «А» вылез боком в высшей степени приличный немолодой гражданин в калошах, в драповом пальто с каракулевым воротником и каракулевой же шляпе пирожком, с каракулевой лентой и полями уточкой”.[525]
А вот еще.
“Черный город расползался вокруг гадюками блеска. Фосфорные капли с треском падали с трамвайных проводов”.[526] “Камень города был сух и звонок. По окаменелым отполированным лужам ползла пыль. Граждане с поднятыми воротниками спешили по делам. Трамвай проводил по проволоке сапфирным перстнем”.[527]
Перед нами проза великолепного стилиста. И вершиной успеха “Растратчиков” должна была стать постановка в Московском Художественном театре.
Вообще-то в среде молодых писателей-модернистов, где вращался Валентин Петрович, хорошим тоном считалось ругать и даже презирать Художественный театр, а хвалить – театр Мейерхольда. Но о моде (или предубеждении) Катаев забыл, получив от МХАТа лестное предложение сделать инсценировку собственной повести.
У театра же был свой интерес: Станиславского обвиняли в том, что он уходит от современной жизни, не замечает советской литературы. И вот почти одновременно МХАТ обращается к молодым современным писателям: Всеволоду Иванову (его “Бронепоезд 14–69” поставят с большим успехом), Леониду Леонову (его “Унтиловск” провалится) и Валентину Катаеву.
Начало было вдохновляющим. Пьесу читал актерам МХАТа Михаил Булгаков, читал “превосходно. Удивительно умел выделить мысль и найти для этого часто короткую, но самую нужную фразу. Дикция у него была безупречная”.[528]
Однако на сцене Художественного театра “Растратчики” провалились. Их сняли после восемнадцатого представления. И это на фоне фантастического успеха коллеги по редакции “Гудка”! С 1926-го во МХАТе шли “Дни Турбиных” Михаила Булгакова. Успех был небывалый, ни с чем не сравнимый. Ничего подобного не было даже на премьерах “Чайки”, “Вишневого сада”, “На дне”. На спектакле среди зрителей случались “истерики, обмороки, семь человек увезла скорая помощь”.[529] По свидетельству Ивана Солоневича, когда актеры, одетые в царские мундиры с погонами, начинали петь “Боже, царя храни!” – старый гимн царской России, его подхватывал весь зал, зрители вставали, как при исполнении государственного гимна.[530]
Успех художественного произведения часто зависит от обстановки в стране, от литературной и театральной моды, от надежд и ожиданий читателей или зрителей. Москва двадцатых годов была еще переполнена “бывшими”, которые вынуждены были покориться большевикам, признать их власть, начать на них работать, служить им, петь “Интернационал” на торжественных собраниях. Вместе со всеми бранить “проклятый царизм”, называть старую Российскую империю “тюрьмой народов”, презирать и ненавидеть как врага всякого человека в погонах. А такие погоны мог носить брат, погибший на Гражданской войне, отец или сын, уехавший в Константинополь и обосновавшийся в Белграде или Париже. И вдруг в самом известном, любимом интеллигенцией и вообще “бывшими” театре страны ставят удивительную пьесу, люди в погонах – положительные герои, им можно сочувствовать, сопереживать… Такого не было с 1917 года! Враги перестали быть врагами. Даже царский гимн может звучать в стенах советского театра! И сколько всего еще находили зрители в булгаковской пьесе, в спектакле Художественного театра…
А что мог найти зритель в “Растратчиках”? Герои – обыкновенные совслужащие. Главный бухгалтер Филипп Степанович, немолодой уже человек, до революции работавший под началом старика Саббакина, главы фирмы “Саббакин и сын”. Кассир Ванечка Клюквин, человек молодой, но поднаторевший в своем деле. Оба люди скучные, совершенно обычные – Катаев будет оправдывать выбор героев именно их достоверностью.
Да и сама тема повести не оригинальна. Со страниц газет и сатирических журналов не сходили карикатуры. Вот растратчик запускает руку в заводскую кассу. Покупает дорогие костюмы, вазы, патефоны. Вот проедает и пропивает государственные деньги в ресторане в компании проституток. Вот играет и проигрывает в рулетку. Последняя картинка – здание ДОПРа (дома принудительных работ), тюрьма.
В общем, по такой схеме развивается и сюжет катаевских “Растратчиков”. У Филиппа Степановича, тем более у наивного и недалекого Ванечки и в мыслях нет украсть казенные деньги. Но в соседних трестах – сплошные кражи: “«Уралкварц», «Всё для радио», «Электромаш» и «Тросстрест» уже растратились на прошлой неделе, <…> а из «Промкуста» только-только кончили вывозить сегодня на рассвете. В семь часов последняя подвода отъехала. <…> …на извозчике осьмнадцать тыщ медной монетой с четвертого этажа на вокзал не увезешь”.[531]
Все уверены, что их контору ждет то же самое. Общественное мнение озвучивает курьер Никита. Как только он узнаёт, что Филипп Степанович с кассиром Ванечкой отправились в банк, чтобы получить двенадцать тысяч рублей, зарплату для сотрудников, Никита спешит их догнать. Не остановить, не усовестить – только успеть получить свое жалованье, да еще берет доверенность у знакомой уборщицы: пусть хотя бы они двое не останутся без денег.
Остальное – предрешено. Именно Никита выступает в роли змея-искусителя и подталкивает бухгалтера и кассира к растрате. Путь начинается в пивной, куда Филипп Степанович, Ванечка и Никита зашли, чтобы под расписку выдать Никите его заработок.
Первый шаг – скромный. В холодный, дождливый день уставшие и промокшие насквозь совслужащие заходят в пивную:
“– <…> дай ты нам, братец, парочку пивка, да раков камских по штучке, да воблы порцию нарежь отдельно, если хорошая, да печеных яиц почернее подбрось.
– Слушаю-с!
Официант, сразу оценив заказчика, почтительно удалился задом <…>.
Ванечка робко кашлянул, почти с ужасом восторга поглядел на Филиппа Степановича – и тут только в первый раз в жизни вдруг понял, что такое настоящий человек”.[532]
После разудалой ночи в Москве Филипп Степанович и Ванечка едут в Ленинград, прихватив с собой даму по имени Изабелла, немолодую и некрасивую. Другие “девушки” будут моложе, но не лучше. Да растратчики особенно и не интересуются спутницами. Им, перманентно пьяным, секс не нужен. Но большие деньги полагается тратить на девиц, полагается осыпать их червонцами. А женщин растратчики интересуют как источник наживы.
Впрочем, девушек можно понять. Герои неумны, некрасивы, Ванечка к тому же дурно одет и даже не мыт. “Княжна” Ирэн, которую Ванечка задарил червонцами, кричит на него: “Иван, грязное животное, сию минуту наденьте сапоги. У вас ноги пахнут, как у солдата! Мне дурно! <…> Ступайте сначала в баню!”[533]
Но им некогда ни в баню сходить, ни одеться прилично. Всё время отнимают пьянки. Вместо того чтобы купить приличные костюмы и пальто, они покупают за четыреста рублей “два комплекта свиной конституции”[534]. Проходимец товарищ Кашкадамов, “уполномоченный по распространению изданий Цекомпома”, легко и просто заставил растратчиков отдать ему деньги.
А вот от своих тупых и корыстных спутниц отделаться было непросто. Одной пришлось выдать “компенсацию” – шесть червонцев, от другой – бежать…
Вырвавшись из одних хищных лап, они попадают в другие, колесят по стране, бесцельно соря деньгами. Когда инженер в Харькове дает им хороший совет – поехать на Кавказ и отдохнуть по-настоящему, – оказывается, что деньги кончились. Не хватает даже на проезд до Москвы, где растратчиков ждут суд и тюрьма.
В январе того же 1926 года, когда Катаев писал свою повесть, Корней Чуковский пришел в суд – посмотреть процесс над казнокрадами, но более изощренными, чем герои Катаева. “Во всём этом деле меня поразило одно, – писал Чуковский. – Оказывается, люди так страшно любят вино, женщин и вообще развлечения, что вот из-за этого скучного вздора идут на самые жестокие судебные пытки. <…> Каждому здешнему гражданину мерещится – как предел наслаждения – Эмма, коньяк, бессонная ночь в кабаке”.[535]
Что было делать с такими героями в Художественном театре? Величественные и мрачные декорации осенней Москвы не попали в инсценировку. “Сапфирный перстень” и “гадюки блеска” остались на страницах повести. А на сцену пришли два глупых, маленьких, совершенно безвольных человечка. Тщетно Станиславский пытался увидеть в “Растратчиках” отблеск “Мертвых душ”. Чичиков был не растратчиком, а приобретателем.
Впрочем, Катаев не стал горевать из-за провала своей пьесы. Он тут же написал новую – водевиль “Квадратура круга”. Получилась эффектная и сценичная вещь. В 1928-м “Квадратуру круга” поставит МХАТ, на этот раз – с успехом. Ее будут ставить и в СССР, и за границей. В 1934–1935-м “Квадратура круга” шла на Бродвее.
Из письма Ильи Ильфа жене 17 октября 1935 года: “Передайте Вале, что первый человек в цилиндре, которого я видел в Нью-Йорке, покупал билет на его пьесу. Перед началом представления пять американцев в фиолетовых косоворотках исполняют русские народные песни на маленьких гитарах и громадной балалайке. Потом подняли занавес. За синим окном идет снег. Если показать Россию без снега, то директора театра могут облить керосином и сжечь. Действующие лица играют все три акта, не снимая сапог. В углу комнаты стоит красный флаг. Публике пьеса нравится, смеются. Играют не гениально, но не плохо. Сборы средние”.[536]