Евгений Петров пришел из армии осенью 1926-го. Вернуться в редакцию “Красного перца” он не мог – журнал закрылся.[503] С новой работой помог, как всегда, старший брат.

Из воспоминаний журналиста Арона Эрлиха:

“Однажды на улице я встретил Катаева с неизвестным мне молодым человеком.

– Познакомься, – сказал мне Катаев. – Женя, мой брат! Он только что вернулся из армии, отслужил свой срок, – объяснял «Старик Саббакин». – Как думаешь, устроим мы его правщиком в «Гудок»?.. Он уже кое-что напечатал, в «Красном перце» работал, в «Крокодиле»…

Очень молодой, высокий, черноволосый, со смуглым, красивым лицом, человек, по-штатски склонив чуть-чуть голову, но по-военному выпрямившись всем корпусом, выжидательно смотрел на меня.

– Еще один Катаев? Скажут, семейственность! <…>

– Ничего, я буду подписываться «Петров»”.[504]

Через несколько дней Евгений пришел во Дворец труда, поднялся на второй этаж, где размещалась редакция “Гудка”, вошел в кабинет четвертой полосы. Там за “длинными редакционными столами сидели самые веселые и едкие люди в тогдашней Москве – <…> Илья Ильф, Олеша, Булгаков и Гехт. Склонившись над столами, они что-то быстро писали на узких полосках газетной бумаги”.[505] Иван Овчинников, пожилой человек “с детским, старательным почерком”[506], руководил. На завтрак он почему-то всегда ел сырую репу или морковь. Евгений Петров запомнит эту деталь (“Овчинников со своей репкой”[507]) и подарит эту репку одному из героев “Золотого теленка”: “Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокорректную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее”.[508]

В кабинете висела стенная газета “Сопли и вопли”, где сотрудники наклеивали ляпсусы из советских газет, образцы штампов и халтуры. Это не только позволялось, но и официально поощрялось – самокритика: “Игнат действительно плевал с ожесточением и лез с горя от своей малограмотности на печь”[509] и т. п.

Посетителей могли встретить ледяным молчанием или насмешкой. Даже редактор “Гудка” “без особой нужды не заходил в эту комнату”, потому что только “очень находчивый человек мог безнаказанно появляться в этом гнезде иронии и выдерживать перекрестный огонь из-за столов”[510], – вспоминал Константин Паустовский. “Попадавший в эту атмосферу человек сам начинал острить, но главным образом был мишенью для насмешек”[511], – писал Евгений Петров.

Насмешки не избежал даже Исаак Бабель, заходивший в редакцию “Гудка”.

“– Творятся неслыханные дела! <…> Из Одессы прибыл выдающийся писатель Пересыпи и беззаветный красный конник Исаак Ги де Бабель Мопассан!”

Бабель, протирая свои круглые очки, “осыпаемый градом острот, невозмутимо спрашивал:

– Ну что? Поговорим за веселое? Или как?”[512]

Вообще-то в комнате четвертой полосы работали тогда только четыре сотрудника: Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Штих и Борис Перелешин.[513] Катаев, Эрлих, Булгаков, Петров были закреплены за другими отделами. Евгений Петров числился в профсоюзном отделе[514], но печатался, как и Булгаков, и Катаев, именно на четвертой полосе “Гудка”. Поэтому их часто называют сотрудниками четвертой полосы.

Жизнь редакции “Гудка” в мемуарах Паустовского, Гехта, Штиха, Овчинникова, Эрлиха и даже в мемуарной прозе Катаева бесспорно идеализирована. Но как иначе? Молодость, относительно сытые и веселые времена нэпа – жизнь казалась прекрасной.

В сохранившихся дневниках картина совсем другая.

В дневнике 1923 года Булгаков называл свою жизнь “сумбурной”, “быстрой” и “кошмарной”. “К сожалению, я трачу много денег на выпивки, – записывает он 25 июля. – Сотрудники Г<удка> пьют много. Сегодня опять пиво”.[515] Катаев в “Алмазном венце” пишет о пиве и портвейне. Евгений Петров в набросках к воспоминаниям об Ильфе записал: “Как пили пиво”. “Как «Гудок» приветствовал первый день продажи водки”.[516] Он не развил этой темы, не рассказал, как же все-таки “приветствовали”, но само упоминание – примечательно.

Евгения Петрова, который со времен работы в угрозыске привык к дисциплине, удивляли либеральные порядки в редакции: “работать начинали только часа в два, и то после долгих понуканий”[517], – но вошел он в этот мир быстро и легко. Тем более здесь работал его друг, “чрезвычайно насмешливый 30-летний человек в пенсне с голыми маленькими и очень толстыми стеклами, толстым кривым, поднятым кверху носом, скошенным вбок подбородком и с румянцем на скулах”.[518] Евгений старался не уступать другу и стал усердным собирателем материалов для выставки ляпов “Сопли и вопли”.

“Он входил к нам в комнату с комически таинственными ухватками школьника, который несет в ладонях, сложенных лодочкой, редкостного жука, – вспоминал Михаил Штих. – И «жук» выдавался нам в замедленном, церемониальном порядке, чтобы хорошенько помучить ожиданием”.[519]

Казалось, после армии силы Петрова удвоились. Он нагонял упущенное время. За 1927 год Петров напишет в несколько раз больше, чем за три предыдущих года. Именно к 1927-му относятся слова Катаева о необыкновенной трудоспособности и плодовитости Петрова. За год он выпустил даже три маленьких сборника собственных рассказов: “Радости Мегаса” (1926), “Случай с обезьяной” (1927), “Без доклада” (1927).

Что Олеша-Зубило выпускал уже свои сборники, само собой разумеется, – Зубило был звездой. Но Петров-то пока что нет!..