Когда Эрлих, Булгаков, Катаев и Олеша начинали работать в “Гудке”, редакция размещалась на Новой Басманной, 13, затем перебралась в Большой Чернышевский переулок (там же была и типография). В июле 1923-го[467] редакция переехала ближе к Устьинскому мосту в огромное здание бывшего Воспитательного дома. Здание был построено еще при Екатерине Великой на ее собственные деньги, на деньги магната Прокофия Демидова и замечательного русского просветителя Ивана Бецкого. Дом сохранился в московском пожаре 1812-го, при Николае I переименован в Московский Николаевский сиротский институт. Большевики сиротский институт закрыли, а здание переименовали во Дворец труда.
На современный взгляд, “Гудок” – типичная советская газета своего времени. В обычном номере четыре страницы – полосы. Иногда, в праздничных выпусках, полос шесть и даже восемь. Две всегда заняты официозом и сообщениями из-за границы: “Дневник Всесоюзной партийной конференции”, “Дела польские”, “Лицемерие империалистов”, “Среди углекопов Англии около 300 000 безработных”, “Китайцы хотят быть у себя хозяевами”… Непременно карикатуры на Остина Чемберлена и других “империалистов”: советский человек должен жить интересами мирового рабочего движения и знать о международном положении. Разговоров о “международном положении” столько, что в 1927-м Ильф и Петров включат в текст “Двенадцати стульев” такой эпизод (в сущности, вставной фельетон):
“…Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении. Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать. Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные. После Чемберлена, которому Гаврилин уделил полчаса, на международную арену вышел американский сенатор Бора. Толпа обмякла. <…> Распалившийся Гаврилин нехорошо отозвался о румынских боярах и перешел на Муссолини. <…>
– Слово предоставляется главному инженеру, товарищу Треухову! – радостно возвестил Гаврилин. – Ну, говори, а то я совсем не то говорил, – добавил он шепотом.
Треухов хотел сказать многое. И про субботники, и про тяжелую работу, обо всём, что сделано и что можно еще сделать. А сделать можно много: можно освободить город от заразного привозного рынка, построить крытые стеклянные корпуса, можно построить постоянный мост вместо временного, ежегодно сносимого ледоходом, можно, наконец, осуществить проект постройки огромной мясохладобойни. Треухов открыл рот и, запинаясь, заговорил:
– Товарищи! Международное положение нашего государства…”[468]
Но до появления великого романа – еще несколько лет.
Булгаков, Олеша, Катаев пишут в основном для четвертой полосы “Гудка”, отведенной для материалов местных – московских и провинциальных. Здесь печатаются фельетоны и статьи, которые и сейчас интересно почитать. Здесь же размещаются объявления, расписание радиопрограмм (это первые годы общесоюзного радиовещания), театральные афиши, реклама новых песенников, самоучителей игры на гитаре и мандолине и даже брошюр о “половом вопросе”. Литературная жизнь также была сосредоточена на этой полосе. “Гудок” публиковал, например, главы из романов писателя-фантаста Александра Беляева “Голова профессора Доуэля” и “Властелин мира”.
Валентин Катаев писал для “Гудка” фельетоны в стихах и прозе. Иногда печатался под собственным именем, чаще – под псевдонимом Старик Собакин.[469] Сочинял Катаев-старший легко. “Он быстро написал стихотворный фельетон о козлике, которого вез начальник пути какой-то дороги в купе второго класса, подписался «Старик Собакин» и куда-то убежал”[470], – вспоминал Евгений Петров.
Булгаков начинал в “Гудке” не фельетонистом, но позже будет много писать для газеты, часто меняя псевдонимы. Иногда подписывался просто М. Б., или Мих. Б., или Михаил. Но придумывал и что-то оригинальное: Эмма Б, Олл-Райт и даже весьма рискованное – Г. П. Ухов. Сначала на это не обратили внимание. Но однажды в кабинет четвертой полосы ворвался “атлетически сложенный, лысый, бритый” человек, “фигурой и лицом” похожий на “старого матроса”. Это был заведующий редакцией Август Потоцкий. Польский аристократ по происхождению, но старый большевик, политкаторжанин. Он не оценил – или как раз правильно оценил – выходку Булгакова.
“– Ребята, вы сук-кины дети! – объявил он со своей обычной прямотой. – Ло́вите блох чёрт знает где, а что у вас под носом происходит, не видите.
– А что у нас происходит под носом, Август? – спросили мы.
– Посмотрите, как ваш друг Михаил Булгаков подписывает уже второй фельетон!
Посмотрели: «Г. П. Ухов». Ну и что ж тут такого?
– Нет, вы не глазом, вы вслух прочтите!
Прочитали вслух… Мамочки мои! «Гепеухов»!”[471]
Потоцкий ошибся: Булгаков подписал этим псевдонимом не два, а целых шесть фельетонов![472] Настоящая фига в кармане. В редакции “Гудка” один только Булгаков и был способен поиздеваться не над отдельными недостатками, а над самой системой большевистской власти. Булгакова не уволили, но свой новый фельетон он подписал уже Эмма Б.[473]
Писал Булгаков много и тоже очень быстро, но сама работа была ему в тягость.
25 июля 1923 года: “Роман из-за «Г[удка]», отнимающего лучшую часть дня, почти не подвигается”.[474]
27 августа 1923 года. “Гудок изводит, не дает писать”.[475]
28 декабря 1924 года. “…Сегодня встали поздно, и вместо того, чтобы ехать в проклятый «Гудок», изменил маршрут и, побрившись в парикмахерской на моей любимой Пречистенке, я поехал к моей постоянной зубной врачихе, Зинушке”.[476]
5 января 1925 года. “Сегодня в «Гудке» в первый раз с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией”.[477]