В январе 1923-го Ильф из Москвы уехал в Петроград, который он в переписке называет по-дореволюционному – Петербургом. Москва показалась ему похожей на гигантский завод. Петербург был “вообще за пределами всякого воображения”. Январскими ночами мосты сверкали, “как пучок бриллиантов”[453]. Но в феврале Ильф вернулся в Москву, а в марте Катаев устроил его в газету “Гудок”, где и сам тогда работал.

Газета “Гудок” – одна из старейших в России. Она выходит с декабря 1917-го. В наши дни это ведомственная газета РЖД, а сто лет назад ее издателем был профсоюз железнодорожников. Железнодорожники, их семьи, жители многочисленных станций – это всё потенциальные читатели “Гудка”, его целевая аудитория.

Из “Записных книжек” Ильи Ильфа: “Ст[анция] Саксаульская. Зной. Всё голо. Пионеры в одних почти галстуках. Уже близко Аральское море – торгуют рыбой. «Гудок» здесь читают сразу по получении”.[454]

В начале 1920-х тираж “Гудка” 60 000, однако он не расходился, газету покупали плохо. В 1923-м тираж сократили до 53 000. Перемены начинаются с 1924 года, когда тираж вырос почти в четыре раза – 190 000. В 1925-м – 255 000. В 1926-м – 315 000. Рекордный 1927 год – 400 000 экземпляров.[455]

Но это только часть невероятного, фантастического успеха. В середине двадцатых вокруг “Гудка” формируется целый издательский холдинг. Подписчики “Гудка” могли с 1926-го по льготной цене подписаться на журналы “Железнодорожник”, “Рабкор-железнодорожник”, “ежемесячный журнал путешествий, приключений и научной фантастики «Всемирный следопыт»”, “ежемесячный научно-популярный журнал «Искры науки»”[456], иллюстрированный “литературно-художественный журнал сатиры «Смехач»”.

Оксана Киянская и Давид Фельдман связывают необыкновенные успехи “Гудка” и создание вокруг него издательского “концерна” с деятельностью Владимира Нарбута: он перестал писать стихи, “пропитанные украинским духом”, и сосредоточился на партийно-хозяйственной работе.

С 1924-го Нарбут – заместитель заведующего Отделом печати ЦК ВКП(б), возглавляет издательство “Земля и фабрика” и создает литературный журнал “Тридцать дней” (потом “30 дней”). Издательство “взял нищим, а отдал процветающим, с большим капиталом в банке”.[457] “По призванию он был издателем – зажимистым, лукавым, коммерческим”,[458] – вспоминала Надежда Мандельштам. “У него были диктаторские замашки, и свое учреждение он держал в ежовых рукавицах”[459], – писал Валентин Катаев. Иначе и быть не могло. Не за акмеистские же стихи ценили Нарбута в ЦК, а за умение руководить – редкое свойство для незаурядного поэта. В СССР, даже эпохи нэпа, он не мог развернуться в полную силу как “делец и выжига”, – говорила Надежда Яковлевна, любившая, впрочем, Нарбута. Если бы Нарбут жил в капиталистической Америке, то печатал бы “массовые тиражи любой дряни в зазывающих пестрых обложках”[460] и стал бы миллионером. Правда, и в СССР до 1928 года карьера его складывалась прекрасно. При этом в быту был скромен. На работу в издательство и в ЦК ездил не на персональном автомобиле, а на трамвае, “цепляясь за поручни единственной рукой”[461]. А трамваи в Москве тех лет были почти всегда переполнены.

Оксана Киянская и Давид Фельдман считают, что именно Нарбут высокими гонорарами привлек в “Гудок” писателей, составивших славу русской советской литературы. Но Нарбут в Отделе печати ЦК – с 1924-го. Валентин Катаев, Юрий Олеша, Илья Ильф, Михаил Булгаков пришли в редакцию “Гудка” раньше. Все они – пока мало кому известные фельетонисты. Слава придет к ним в середине-второй половине двадцатых. Хотя Катаеву и Олеше, знакомым еще по Одессе, Нарбут и в самом деле мог составить протекцию.

“Он принадлежал к руководящей партийной головке города и <…> для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда.

Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти”.[462]

Но – перешел. Если верить Катаеву, Нарбут стал героем романтической истории и увел у Олеши девушку – Симу (Серафиму) Суок, которую Катаев называет “дружочком”. Так что отношения Катаева и Олеши с большим начальником были все-таки неформальными.

А Михаила Булгакова привел в “Гудок” его знакомый, журналист Арон Эрлих. Они с Михаилом Афанасьевичем работали вместе в литературном отделе (Лито) Главполитпросвета, вместе остались без работы.

Новое место раньше нашел Эрлих. Как-то возвращался он из роскошного ресторана на Петровских линиях, где столовались сотрудники “Гудка”. В Столешниковом увидел Булгакова: “Он шел мне навстречу в длинной, на доху похожей, мехом наружу шубе, в глубоко надвинутой на лоб шапке. <…> …многие прохожие останавливались и с любопытством смотрели ему вслед”.[463]

Безработный Булгаков перебивался тем, что сочинял очерки и фельетоны для столичных газет. Он начал уже писать “Белую гвардию”, но поиски хлеба насущного отнимали много времени.

“– Хотите у нас работать? – предложил Эрлих. – <…> Конечно, литературный правщик – это не ахти какое счастье. Но почему бы временно не пойти на это? Обработка корреспонденций не отнимет у вас слишком много сил, но даст верный, постоянный заработок и позволит по вечерам спокойно заниматься своим настоящим делом.

– Не возьмут.

– Почему вы так думаете?

– Пробовал, просился. Не берут.

– Приходите завтра к нам в редакцию. Посмотрим…”[464]

Булгакова взяли.

Сам же Эрлих писал заметки и фельетоны для “Гудка”. “Заметки эти хорошо оплачивались”, писал молодой журналист много, и его еженедельный заработок “достиг таких внушительных размеров”[465], что редактор Семён Борисович Урицкий предложил ему вступить в штат “Гудка”.

Помимо гонораров, сотрудники получали бесплатное питание. Кормили сначала в столовой, где подавали жидкий чай и жареную навагу. Тарелок не было, и рыбу выкладывали на лист газетной бумаги. Вскоре, однако, снабжение резко улучшилось. Вместо обедов в столовой сотрудникам начали выдавать талоны, по которым можно было поесть в том самом великолепном ресторане “Аврора” на Петровских линиях. Бизнес-ланч состоял из “густого и ароматного” супа-пюре нежно-розового оттенка – официант приносил его в алюминиевой кастрюльке и переливал содержимое половником в фарфоровую тарелку. На второе – настоящий английский бифштекс, “сыровато-розовый, сочный, с кровью”. На десерт – пломбир с персиками мельба в “затуманившейся от холода металлической чашечке”.[466] Это продолжалось до тех пор, пока “Гудок” не переехал во Дворец труда, где открылась собственная столовая.