Если для Булгакова это была каторга, то Юрию Олеше работа в “Гудке” принесла неслыханный успех. Он сочинял под псевдонимом Зубило.

Объекты сатиры Олеши не наркомы и члены ЦК – за опасные шуточки быстро отправляли на Соловки. Такие шуточки Олеша позволял себе только в дружеской компании, когда рассказывал анекдоты Катаеву или Булгакову. Олеша писал о мелких начальниках-головотяпах, бюрократах, мошенниках, растратчиках, но зато каждого обязательно называл по имени и должности. Так, 18 января 1927 года “Гудок” печатает его фельетон “Ревизор Дон-Чесноков” – о ревизоре-бабнике, который устраивал на работу девушек в обмен на их благосклонность.

Сначала несколько строчек о реальных событиях.

“Нижеизложенное происходило 11 декабря 1926 г. в поезде № 43, следовавшем по Курской дороге, в районе станций Щербинка, Столбовая, Шарапова Охота. Герой – коммерческий ревизор 1-го отделения Московской-Курской ж.д. Н. Н. Чесноков”.

Станция Щербинка…

Появляется блондинка.

Небесной красоты и небесного сложенья.

Называется – Женя.

<…>

Блондинка с ревизором

Заняты следующим разговором

Ревизор: Женя! Женя! Силы слов

Не хватает страсти…

Я для вас на всё готов!

Женя: Не подлазьте!

Ревизор: Люблю блондинок,

а также рыжих…

Приходите кататься на лыжах!

Женя: Не щупайте, пожалуйста,

Потому что не купите…

Сначала устройте на службу.

А потом щупайте!

<…>

Ревизор:

На службу? Да боже ж мой!..

Вы этим обеспокоены?

Какие пустяки!

Считайте, что вы устроены…

<…>

(Воркуют, шепчутся…)

Очаровательная картинка.

И вдруг появляется

Новая блондинка!

Ревизор в блондинку – взор.

Страстью разогретый,

Обещает ревизор

Службу дать и этой.

<…>

Этак, нежностью дыша,

В чудном окружении

Едет транспортный паша

Со своими Женями…

Боимся, что в припадке страсти

Разорвут его Жени на части.

“Юрий Олеша – самый знаменитый автор «четвертой полосы». Под своим грозным псевдонимом Зубило он так популярен среди железнодорожников, что где-то уже появился лже-Зубило – прохвост, смертельно напугавший двух-трех начальников станций и поживившийся на их испуге”[478], – вспоминал журналист Михаил Штих, работавший вместе с Олешей на той же четвертой полосе “Гудка” и тоже писавший стихотворные фельетоны.

“Синеглазый (Михаил Булгаков. – С. Б.) и я со своими маленькими фельетонами на внутренние и международные темы потонули в сиянии славы Зубилы. Как мы ни старались, придумывая для себя броские псевдонимы <…>, – ничто не могло помочь. Простой, совсем не броский, даже скучный псевдоним Зубило стал в «Гудке» номером первым. Когда Зубилу необходимо было выехать по командировке на какую-нибудь железнодорожную станцию, ему давали отдельный вагон!”[479]

Катаев нередко додумывал, досочинял, чтобы сделать историю интереснее и ярче. На этот раз он документально точен. Друг Олеши, писатель Лев Славин, вспоминал: Олеша собирал “на своих выступлениях огромные аудитории. Он выступал в железнодорожных депо, в паровозных цехах. Ничего не может быть более волнующего, чем эти длинные гулкие пролеты, заполненные рабочими, которые взбирались на станки, на вагонетки, на подъемные краны”.[480]

Когда начиналась новая подписная кампания, Олешу возили по городам и большим железнодорожным станциям. Он побывал в Ростове-на-Дону, Самаре, Харькове, Сталинграде, Киеве. Для выступлений Олеши снимали самое большое помещение, часто – цирк. Бесплатные билеты распространяли через профсоюз.

Сначала выступал докладчик, рассказывал о достижениях советской печати. От официального доклада переходил к диалогу с аудиторией – предлагал публике придумать слова и рифмы к ним. Когда набиралось достаточно слов и рифм, объявлял: “Теперь товарищ Зубило у всех на глазах сочинит поэму. <…> В поэме будут использованы все до единого названные здесь слова”.

Олеша выходил на манеж и спрашивал своим звонким тогда голосом: “Товарищи, сколько вы даете мне времени на сочинение? Здесь сто тридцать слов и столько же к ним рифм – значит, ровно двести шестьдесят строк!”

Публика предлагала, Олеша, уже написавший поэму, пока докладчик собирал слова и рифмы, отвечал: “Много, слишком много! – даже если предлагали пять минут. – Ни одной минуты!.. Всё готово!”

“И ошеломленный цирк слушал свободно льющиеся строки. <…> «Ну и молодчина! Вот это номер!» – только и перешептывались зрители. Так вот он, Зубило, тот самый Зубило! <…> Шумное ликование поднималось на всех скамьях, лишь только умолкал поэт.

Подписка на газету после этого была поголовной”.[481]

Олеша не преминул воспользоваться положением звезды. Рабочий день в “Гудке” начинался в девять утра – Олеша приходил после двенадцати. Гонорары получал огромные. За один фельетон, по его словам, платили столько, сколько путевой сторож получал в месяц. В 1927 году рабочий в Москве получал в среднем 83 рубля 17 копеек, а в Московской губернии[482] – 60 рублей 73 копейки. Чернорабочий в Москве – 69 рублей 46 копеек. Квалифицированный рабочий (токарь) – 114 рублей 55 копеек. Железнодорожники, в среднем, 121 рубль 10 копеек. Милиционер – 61 рубль 20 копеек. Работники просвещения – 86 рублей 50 копеек, работники “школ массового типа” (то есть школьные учителя) – 61 рубль 10 копеек.[483] Месячный заработок Юрия Карловича достигал 700 рублей.[484]

Бывало, писал Олеша и по два фельетона в номер: один на четвертую полосу, другой, посвященный “международному положению”, – на вторую или третью. Он не отклонялся от линии партии, “правильно” писал, без фиги в кармане. Не как Булгаков со своим “Гепеуховым”. Скажем, на газетное сообщение о богатом американце, который купил во Франции старинный замок, разобрал его на части и увез в США, Олеша откликнулся стихами, написанными явно под Маяковского. А сама история отдает, конечно, “Кентервильским привидением” Оскара Уайльда.

Наконец, Олеша славил на страницах “Гудка” очередную годовщину революции – и тогда писал уже откровенную халтуру:

И это – стихи автора “Зависти” и “Трех толстяков”!

Нередко Олеша брал в свои поездки Валентина Катаева, который признавался: завидовал успеху друга. В хорошем настроении Олеша рассказывал анекдоты и забавные истории. 21 июля 1924 года Михаил Булгаков записал в дневнике рассказ Олеши о Самаре, откуда тот только что вернулся:

“В Самаре два трамвая. На одном надпись: «Площадь Революции – тюрьма», на другом – «Площадь Советская – тюрьма». Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим! <…>

С Ол[ешей] все-таки интересно болтать. Он едок, остроумен”.[487]