Во второй половине сентября 1923-го Евгений Катаев приехал в Москву. Но мало было в Москву приехать – в Москву надо было еще попасть. Журналист Арон Эрлих в 1921-м едва выбрался из поезда Тбилиси – Москва на Курском вокзале: “Люди с ожесточением прорывались к дверям, лезли через окна, у всех были ошалевшие, потные, одичавшие лица. Летели над головами мешки, узлы, чемоданы, корзины, сундучки”.[341] Только через час толпа “подземными ходами обширного вокзала” вынесла Эрлиха в город.

Уже через год порядка стало больше, но толкучка на вокзалах оставалась делом привычным все двадцатые. На Каланчёвской площади ходили трамваи, впритирку стояли запряженные лошадьми пролетки, “старинные экипажи с очень высокими колесами и узеньким сиденьем, на котором еле помещались два человека”.[342] Извозчики зазывали седоков: “Пожалте, ваше сиятельство! Прокачу на резвой”.[343]

Евгений Катаев знал, куда ехать, – к брату. А Валентину Катаеву в марте 1922-го вроде бы и ехать было не к кому. Крышу над головой в первую ночь он нашел на десятом этаже дома Нирнзее.[344] Тогда это было одно из самых высоких зданий Москвы, настоящий небоскрёб:

“Внизу шумела ночная Москва.

Там ползли светящиеся жуки автомобилей и последних вагонов трамвая. Из ярких окон пивных и ресторанов неслась музыка, смешиваясь с гулом толпы и треском пролеток.

Светящиеся рекламы были выбиты на крышах электрическими гвоздями”.[345]

И одет Евгений Катаев был по тем временам хоть и провинциально, но вполне прилично: длинная, до пят, украинская крестьянская свитка, крытая “поверх черного бараньего меха синим грубым сукном”[346], черные юфтевые сапоги, кепка агента уголовного розыска.

А у Валентина Катаева в 1921–1922-м, как он сам говорил, вид был “устрашающий”: “офицерский френч времен Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу”. На бритой голове – или мятая кепка, или “красная турецкая феска с черной кистью”[347]. Феску Катаеву еще в Харькове выдали на вещевом складе. Зимнее пальто, перешитое из солдатской шинели, дополняло картину. Григорию Ярону, знаменитому опереточному комику, показалось, что “молоденький” Валентин Катаев носит вместо пальто какую-то пелерину.[348] Впрочем, была еще шуба, купленная на базаре в Харькове. Чемодан заменяла корзинка с рукописями – вместо замочка она запиралась карандашом. “Это был оборванец с умными живыми глазами”[349], – вспоминала Надежда Мандельштам.

В Москве Катаев-старший знал по названию лишь одну улицу – Тверскую. Спрашивал, как пройти на Тверскую, но и прохожие не могли ему ответить – приезжих было так много, что москвичи среди них затерялись.

Была ранняя весна. “Летел снег. Папиросники продавали «Иру» и «Яву». <…> Кремль стоял грудой золотых яблонь и шахматных фигур. Василий Блаженный распустил свой павлиний хвост. Мосты на Москве-реке были в толстом снегу. Свистели полозья. Фыркали лошади. Стеклянными громадами вставали тресты. В частнокоммерческих магазинах висели брёвна осетров, которые сочились желтым жиром. Восковые поросята лежали за стеклами Охотного ряда”.[350]

Это была еще старая, сохранившаяся с дореволюционного времени Москва. До знаменитой реконструкции, которую через несколько лет начнет Каганович, место будущих громадных зданий Госплана и гостиницы “Москва” занимали мясные и овощные лавки. Театральный проезд был таким узким, что встречные извозчики “осматривались, как бы не зацепить друг друга колесами”. Вдоль древней стены Китай-города “теснились рундуки так называемого Развала – дощатых сооружений московских букинистов”.[351] “С грохотом проезжали ломовики. Валялось сено. Иногда раздавался милицейский свисток, и беспатентные торговцы, толкая пешеходов корзинками и лотками, медленно и нахально разбегались по переулочкам”.[352]

“Разница между Одессой и Москвой разительная”, – писал Илья Ильф. Он приехал в столицу в январе 1923-го. Москва показалась ему феерическим городом.[353] Правда, его соавтор Евгений Катаев-Петров называет Москву начала 1920-х городом “грязным, запущенным и беспорядочным”, в глаза бросался контраст между вернувшимся достатком и нищетой, оставшейся со времен Гражданской войны: “Возле асфальтовых котлов сидели беспризорные дети”.[354]

…Валентин не просто бродил по городу – искал квартиру писателя Андрея Соболя. Того самого, что вызволял людей из тюрьмы Одесской губчека. Соболь был уже известен, занимал пост секретаря правления Всероссийского союза писателей, жил в центре Москвы (Трубниковский переулок, 16). Его считали “уважаемым современным писателем”, “наблюдательным беллетристом”, “очень хорошим мастером диалога”. Ему не было и сорока, и “талант его год от году рос”.[355] Весь литературный мир столицы обсуждал его повесть “Салон-вагон”.[356] Никто и представить не мог, что через несколько лет Андрей Соболь застрелится прямо на Тверском бульваре.

Весной 1922-го Соболь приютит Валентина Катаева. Гостиниц в Москве тогда не было – еще действовали законы военного коммунизма, – а те, что были до революции, переделали в общежития, как в Харькове. Правда, некоторые из этих общежитий были заметно комфортнее других. В Москве появилась целая система домов Советов для “ответственных работников” ЦК, ЦКК, ВЦИК, для руководства наркоматов. Первый дом Советов размещался в бывшей гостинице “Националь”, Второй дом Советов – в “Метрополе”. В начале 1924-го этих домов Советов было уже 29.[357]