Незадолго до Катаева в столицу перебрались два литературных начальника. Один – Владимир Нарбут. Еще недавно он руководил всей УкРОСТА в Харькове, теперь его перевели в Москву, в распоряжение ЦК ВКП(б). Другой – Сергей Ингулов (Рейзер), бывший чекист, заведующий Отделом агитации и пропаганды (Агитпропом) советской Украины.

Первое время Ингулов работал заместителем председателя Главполитпросвета Крупской. Муж Надежды Константиновны, Владимир Ильич Ленин, еще руководил государством. Как раз в марте на XI съезде партии он выступал с докладом, где призывал прекратить отступление перед капитализмом, доказать, что коммунисты умеют вести хозяйство лучше капиталистов. В перспективе это означало сворачивание нэпа, который только-только начал разворачиваться. На этом съезде наркома по делам национальностей товарища Сталина избрали на новый и вроде бы не слишком престижный пост генерального секретаря ЦК РКП(б). Троцкий еще оставался вторым после Ильича.

Главполитпросвет издавал журнал “Новый мир”.[358] Нарбут числился одним из редакторов, другим был писатель-большевик Александр Серафимович. Жил товарищ Серафимович в Первом Доме Советов, то есть в “Национале”. Там же, в “Национале”, готовили номер к печати. Подбором кадров занимался Ингулов: “Да вы как будто с неба свалились. Мы хотели телеграмму вам посылать, ищем для журнала «Новый мир» ответственного секретаря”[359], – встретил Катаева Сергей Борисович.

Приехать в Москву – и на второй же день стать ответственным секретарем журнала, который патронирует жена главы государства!

Потрясенный удачей, Катаев начал писать по заказу Главполитпросвета агитационные стихи. Но как-то Крупская заметила ему, что писать “агитки на общереволюционные темы” – мало: “…вчера Владимир Ильич, например, сказал мне, что сейчас одна из наиболее важных задач нашей пропаганды – это рассказать народу в популярной форме о новой жилищной политике Советской власти. «Скажи своим поэтам, – заметил Ленин, – чтобы они поменьше писали агиток, поменьше занимались ненужной трескотней, а пусть кто-нибудь из них перечитает все наши декреты по этому вопросу – и напишет хорошую популярную брошюру о новой жилищной политике Советской власти»”.[360]

“Я воспринял это предложение как прямой приказ Ленина – и, отложив в сторону агитки, в течение нескольких дней написал брошюру под названием «Новая жилищная политика», которая тут же и вышла в издательстве Главполитпросвета”[361], – вспоминал Катаев.

“Новый мир” закрылся после двух номеров. Дело по тем временам обычное. В начале нэпа появлялись и закрывались не только частные, но и государственные издания и конторы. В 1925-м закроется даже футуристический журнал “ЛЕФ”. Не спасут ни громкие имена Маяковского и Пастернака, ни статьи Шкловского и Эйзенштейна, ни публикации “Конармии” и “Одесских рассказов” Бабеля.

Знакомство Катаева с Крупской, тем не менее, не прервалось. Она продолжала возглавлять Культпросвет, и Катаев время от времени заходил к ней за новым заказом, чтобы подзаработать. Однажды, если верить Катаеву, он пришел вместе с Осипом Мандельштамом. Крупская поручила написать им о крестьянах-кулаках, которые уходят от налогообложения, записывая наемных работников членами своих семей и обходя продналог. “Мы приняли заказ, получили небольшой аванс, купили на него полкило отличной ветчины, батон белого хлеба и бутылку телиани – грузинского вина, некогда воспетого щелкунчиком (Мандельштамом. – С. Б.)”.[362]

Однако Мандельштам оказался не способен к такой работе, вместо агитки он начал сочинять нечто иное:

После чего осталось только выпить “бутылочку прославленного грузинского вина за упокой души нашего хитрого кулака Пахома и его наложницы”.[363]

Катаев, однако, внакладе не остался – и печатался всюду, где платили хорошие гонорары.

“Прежде всего система. Календарь на стену (посмотрим, кто из нас американец). Сотня конвертов на стол. Марки под чернильный прибор. Папка рукописей за пять лет – на пол. Маленькие рассказы – направо. Большие – налево. Стихи – в сторону. Шесть – больших, десять – маленьких и тридцать – лирических стихов. Валюта.

Пиво к чёрту. Оно мешает работать. Расписки, издатели, чеки. Прежде всего и после всего – деньги. <…> Фельетон должен быть блестящим – за это больше платят”.[364]

В “Новом мире” Валентин Петрович успел напечатать рассказы “В осажденном городе” и “Обреченный город” (переименованный рассказ “Опыт Кранца”, которому Серафимович придумал революционный финал).

Через Эмилия Миндлина, литературного секретаря московской редакции эмигрантской “Накануне” и знакомого ему еще по Харькову, Катаев наладил сотрудничество с газетой, выходившей в Берлине, но негласно контролировавшейся большевиками. Литературное приложение к “Накануне” редактировал Алексей Толстой. Валентин Петрович отдавал Миндлину и Толстому свои прозу и стихи.

В 1923 году Михаил Кольцов возобновил выпуск знаменитого еще до революции журнала “Огонек”. И Катаев тут же начал печататься и в нем.

В Москве недолго выходил журнал “Россия”, который остался в истории русской литературы публикацией “Белой гвардии” Михаила Булгакова. Катаев и там успел напечатать стихи. Печатался он и в ультралевом “ЛЕФе”, и в харьковском журнале “Пламя”, и в свердловской газете “Уральский рабочий”, и в омской “Рабочий путь”.

Герой рассказа “Зимой” (вполне автобиографический) ведет себя не как скромный, терпеливый автор. Нет, он готов буквально вырвать гонорар у оторопевшего издателя, который решил было поучить его жизни:

“– <…> Молодой человек, заметьте себе, что медь никогда не плачет. Медь – торжествует.

Я рассеянно:

– Торжествует? Возможно. – И в упор: – Дайте двадцать. Я не обедал.

Он морщится. Неужели нехороший автор не может найти более подходящей обстановки для своей бестактной просьбы?

Он ласково:

– Десять.

Я твердо:

– Двадцать… Я бы попросил.

У него последняя надежда:

– Десять. У меня крупные.

– Разменяйте. Двадцать.

Он разводит пухлыми ручками:

– Негде.

Я оживаю.

– Глупости. Мальчик! Коробку лучших папирос. Сдачу с пятидесяти. Тридцать – господину, остальные мне. Есть?

Самая последняя надежда издателя: может быть, не найдется сдачи. Нашлось.

– И коробку спичек. Мерси (это издателю). <…> Так вы уверяете, что медь торжествует? Правильно. Она торжествует. Я с вами согласен.

Он грустно:

– Пожалуй, вы правы: она плачет.

– Как угодно. Вам на юго-восток? До свидания. Мне на северо-запад”.[365]

В литературе, как и в одежде, существует мода. В первой половине двадцатых популярны были приключенческие романы об изобретателях, создающих чудо-оружие, которым завладевают бессовестные авантюристы. Катаев моде следовал, хотя и смеялся: “Разумеется, читатель уже наперед знает, что профессор делает гениальное открытие, которое должно облагодетельствовать человечество. Конечно, негодяи похищают формулы и чертежи, заготовленные простодушным ученым в одном экземпляре”.[366]

Но одной моды мало. В Советском Союзе мода сочеталась еще и с государственным заказом. В Москве находился секретариат Исполкома Коминтерна, который координировал коммунистическое движение во всём мире. Мировую революцию еще не сняли с повестки дня. Владимир Маяковский в поэме “Владимир Ильич Ленин” открыто призывал к революционной войне:

Малоизвестная, но по-своему замечательная поэма Маяковского “Летающий пролетарий” посвящена грядущей последней битве против мировой буржуазии. Между прочим, в этой поэме Маяковский предсказал войну беспилотников.

Катаев готов соответствовать государственному заказу, писать то, что востребовано, что пользуется спросом, – и в 1924-м публикует два небольших остросюжетных романа: “Повелитель железа” и “Остров Эрендорф”. Хотя вряд ли он относился к этой работе всерьез: оба романа смотрятся скорее как пародии на модный жанр.

Роман “Повелитель железа” печатался в омской газете “Рабочий путь”. Действие происходит в Британской Индии. Знал Валентин Петрович об этой стране только из гимназического курса, журнала “Весь мир” да из советских газет. Поэтому девадаси (танцовщицу в храме) именует привычным европейцу словом “баядерка”, а “великий жрец” в храме Шивы в Бенаресе более всего напоминает обычного русского попа. Вождь компартии Индии Рамашандра борется против английских колонизаторов. Его речи мог бы произносить любой революционный матрос в Кронштадте, Севастополе или Одессе: “Товарищи! – хриплым голосом кричал Рамашандра. – <…> На нашу сторону ежедневно переходят сотни солдат из лагеря Хейса. Победа близка. Да здравствует революция!”[367]

Ну и лозунги индийской революции соответствующие: “Религия – опиум для народа!”, “Долой капитализм, да здравствует Советская власть!”, “Мир хижинам – война дворцам!”, “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, “Долой обманщиков жрецов! К черту Шиву!”.

Своей возлюбленной Рамашандра рассказывает “чудесные легенды о белом человеке, который отдал свою жизнь за счастье угнетенных. Имя того человека было – Ленин”.[368]

Всегда точный, внимательный к деталям Катаев совершенно бессилен, когда пытается рассказывать о стране, которую никогда не видел: “Пестрые чудовищные базары, полные ярких тропических овощей и плодов, поражали своими ослепительными красками в этот знойный утренний час. Толстые священные коровы, слоны и масса других священных животных мелькали в толпе торговцев и паломников”[369]. Хорошо, Бунин не читал “Рабочий путь”, а то досталось бы ученику! Вот только что было делать Катаеву? Энциклопедия Брокгауза и Ефрона и энциклопедический словарь братьев Гранат были ему не по карману, а пойти в библиотеку некогда. Какая уж тут проверка фактов, какая достоверность! Да и большинство читателей не только “Уральского рабочего” или “Рабочего пути”, но и столичного “Огонька” в Индии никогда не бывали, их знания были столь же приблизительными.

Английские колонизаторы в “Повелителе железа” не уступают в достоверности ни Рамашандре, ни священным коровам, ни слонам: “Давно бы так, батенька, – кисло поморщился министр. – Тут, батенька, не зонтик, а вещь посерьезнее. Дело касается Индии”.[370]

И министр отправляет на поимку Рамашандры племянника Шерлока Холмса и, соответственно, сына женоненавистника Майкрофта Холмса – Стэнли Холмса. Стэнли приезжает в Индию с фамильной скрипкой под мышкой и неизменной трубкой в зубах. Для русских литераторов первой четверти XX века прием известный: они еще до революции наплевали на авторские права Конан Дойла и сами начали сочинять истории про Холмса.

А вот и герой, без которого не обойтись, – профессор московского университета Савельев, изобретатель и владелец “машины обратного тока”, тот самый Повелитель железа. Профессор – убежденный пацифист, и потому – препятствие на пути народа Индии и всего человечества к мировой революции. Какой уж тут пацифизм!

За чтением “Повелителя железа” невольно вспоминается герой булгаковских “Записок на манжетах”:

“Выход один – пьесу нужно написать. Из туземной жизни. Революционную. Продадим ее…

Я тупо посмотрел на него и ответил:

– Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта. <…>

Он ответил:

– Вы говорите пустяки. Это от голоду. Будьте мужчиной. Быт – чепуха! <…>

В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Ее немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла. <…>

За кулисами пожимали руки.

– Пирикрасная пыеса! <…>

…Вы – беллетристы, драматурги в Париже, в Берлине, попробуйте! Попробуйте, потехи ради, написать что-нибудь хуже! Будьте вы так способны, как Куприн, Бунин или Горький, вам это не удастся. Рекорд побил я!”[371]

Катаев не включил “Повелителя железа” в свое десятитомное собрание сочинений, что не удивительно. Другое дело – роман “Остров Эрендорф”, написанный почти одновременно с “Повелителем железа”. Тоже о заграничной жизни и революции, но герои хотя бы живут в относительно понятном и автору, и советскому читателю западном мире.

Некий профессор Грант предсказывает всемирную катастрофу, из-за которой все материки уйдут под воду. На поверхности останется лишь один остров в Атлантическом океане. Остров покупает за тысячу фунтов “самый знаменитый и популярный романист земного шара” Эрендорф. На спасительный остров устремляются “восемьсот миллиардеров, тысяча королей по профессии и девять королей по рождению, восемьдесят два президента, шестьсот одиннадцать профессоров, триста беллетристов, поэтов-конструктивистов, композиторов и оперных певцов, такое же количество кинорежиссеров, чемпионов бокса и шахмат, изобретателей и эстрадных звезд, не считая отборнейших экземпляров лакеев, кинонатурщиков, операторов, сыщиков, шулеров, омолаживателей и многих сотен людей других, менее почтенных специальностей капиталистического общества”.[372] В остальном мире побеждает революция. Громадный революционный флот безуспешно атакует остров, но отступает. Начинаются предсказанные профессором Грантом катаклизмы, однако под воду уходит один только остров Эрендорф вместе со всей мировой политической, финансовой и культурной элитой. В расчетах профессора оказалась ошибка из-за испорченного арифмометра.

Интересен не сюжет – интересен образ Эрендорфа. Конечно же, это Илья Эренбург, тем более что в книге упомянут фешенебельный отель “Хулио Хуренито”, названный в честь самого известного романа Ильи Григорьевича.

Эренбург в начале двадцатых стал знаменитостью. Он жил в Европе – в Берлине, в Париже, но книги его выходили в Советском Союзе, а затем переводились на французский, немецкий, английский и даже на японский. Роман “Необычайные похождения Хулио Хуренито” стал международным бестселлером. Его читали и на Западе, и в СССР. Даже Ленин успел прочесть и похвалить роман: “Хорошо у него вышло”.[373]

Свой успех плодовитый и трудолюбивый Эренбург тут же подкрепил новыми книгами. “Романы «Жизнь и гибель Николая Курбова», «Любовь Жанны Ней» можно было увидеть в руках встречных людей каждый день, – вспоминал Варлам Шаламов. – «Трест ДЕ»[374], «Рвач», «В Проточном переулке» – все эти книги читались нарасхват. Но самой популярной был сборник «Тринадцать трубок». Строчки из «Первой трубки» (о Париже) мы твердили наизусть”.[375]

Катаев только-только выбивается из нищеты и берёт первые препятствия – а Эренбург, который всего на шесть лет старше, уже европейская знаменитость. И Катаев не может удержаться от насмешки: “Я проиграл им всё. <…> Я даже проиграл им экземпляр «Треста Д. Е.» – четырнадцатое издание на одном из семидесяти пяти наречий экваториальной Африки <…>. Ей цены нет!”[376]

Поездки за границу, большие тиражи, слава – всё это пока для Катаева в мечтах. Мир принадлежит Эренбургу, а не ему. 27 июля 1924 года Валентин пишет Анне Коваленко: “Я сделался, не заметив этого, мелкой газетно-журнальной сошкой. Я за последний год – ничего не написал настоящего. Меня это так мучит, что нельзя передать <…>. Максимум, что я могу зарабатывать в месяц, – это 150 рублей – и это при невероятном напряжении (и отчаянной халтурой!)”.[377]