В мае 1920-го в Одессу приехал поэт и большевик Владимир Нарбут.
Большевиком он стал по обстоятельствам жизни – или, как тогда говорили, силой вещей. Еще до революции Нарбут печатался в петербургских журналах, был близок с акмеистами, знаком с Гумилевым. Его эпатажный сборник “Аллилуйа” вызвал громкий скандал, и подавленный Нарбут отправился в Абиссинию. Вернувшись, уехал на родину, в Черниговщину, поселился в городе Глухове, какое-то время был левым эсером, потом объявил себя большевиком. Не помогло: то ли красные партизаны, то ли “зеленые” разгромили дом Нарбутов, брата Сергея, офицера-фронтовика, убили, самого Владимира тяжело ранили, потребовалась ампутация кисти левой руки.
А брат Владимира, художник-иллюстратор Георгий Нарбут, служил гетманской Украине. Он разработал для державы гетмана Скоропадского дизайн украинских карбованцев и гривен, создавал эскизы почтовых марок и работал над проектом государственного герба. Умер в Киеве, во время кратковременной польской оккупации, как раз в те дни, когда его брат ненадолго обосновался в Одессе.
Владимир Нарбут был не только одаренным и очень необычным поэтом, но и прекрасным организатором. В Одессе он возглавил местное отделение информационного агентства РОСТА (Российского телеграфного агентства) – ЮгРОСТА, собрал годных для работы в информационно-агитационном (пропагандистском) агентстве молодых, образованных людей. У него начали работать Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Зинаида Шишова, Вера Инбер. Их социальное происхождение Нарбута не интересовало, он сам был из старинного дворянского рода. Нарбут взял к себе и Валентина и Евгения Катаевых.
Спустя более чем полвека Катаев расскажет советским читателям о полузабытом тогда Нарбуте – “колченогом”, сделав его одним из самых колоритных героев мемуарного романа “Алмазный мой венец”: “С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время Гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом, он появлялся в машинном бюро ОдукРОСТы, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток”.[276]
Работая в ЮгРОСТА, Валентин Катаев вернулся и к жизни литературной. На место погасшей “Зеленой лампы” пришел “Коллектив поэтов”. Летом, пока Катаев сидел в тюрьме, поэты собирались в заведении, которое мемуаристы именуют “литературным кафе Пэон 4-й”. Конечно же, в Одессе 1920 года не могло быть настоящих кафе. “Пэон 4-й” – столовая, которую большевики открыли на месте бывшего ресторана на Екатерининской, переименованной в улицу Карла Маркса. Литераторов здесь кормили бесплатно – коммунизм все-таки, пусть и военный: “Обед – тарелка ячневой каши и сколько угодно стаканов желудевого кофе или морковного чая, но только с одной-единственной конфеткой на сахарине”[277], – вспоминала Тая Лишина.
Осенью столовая закрылась – стали собираться в квартире у Мити Ширмахера на тихой тогда улице Петра Великого. Обставлена квартира была со старым дореволюционным шиком: “…в главном зале был паркет с меандром по периметру, на окнах – мраморные подоконники, атласные желтые портьеры, кресла с шелковой обивкой, в углу – рояль фирмы «Стейнвей»”.[278] Поскольку ни у поэтов, ни у публики часто не было даже обесценившихся денег, то в качестве входной платы принимали книги, которые поступали в библиотеку.
“Коллектив поэтов” старался отвечать духу эпохи не только своим названием. Олеша и Багрицкий создали в нем “ЧК по борьбе с бездарностью”. Олеша был “солнцем нашей молодости”[279], – вспоминал об этом времени прозаик и драматург Лев Славин, который посещал весьма многолюдные (до 150 человек) собрания “Коллектива поэтов”. Здесь выступали Эдуард Багрицкий, поэт и переводчик Георгий Шенгели. Приходил, вспоминала Нина Гернет, украинский поэт Владимир Сосюра. Будущий классик многонациональной советской литературы читал свои “длинные украинские поэмы или баллады…”[280].
Бывал на этих собраниях Илья Ильф, всегда ироничный, со скептической улыбкой. Он мог уже тогда познакомиться с Евгением Катаевым, своим будущим другом и соавтором. Но если они и встретились, настоящего знакомства не получилось: Катаева-младшего вскоре отправили корреспондентом в село Мангейм, немецкую колонию к северо-западу от города.
Зимой 1921-го в деревню, только не немецкую, а украинскую, поедет и старший брат.
“С трех сторон вокруг города бушевало ледяное одичавшее море. С четвертой надвигались уезды. Они расположились на подступах к рынкам и вокзалам, раскинулись тылом сытых диких деревень, полных домотканых коричневых сукон, муки и масла. Банды чубатых атаманов рыскали по перелескам и шляхам. Тютюнник свистал, гукая своих удальцов по горбам Подолии. Ангел развинчивал рельсы и крыл поезда из пулеметов. Заболотный залег в камышах за Балтой, не пропуская ни конного, ни пешего. Сам батько Махно на мохнатых своих лошадях переходил у Тирасполя замерзший Днестр”.[281]
Как всегда, Катаев смешивает исторические детали и художественные образы, перетасовывает реалии февраля 1921-го с реалиями осени 1921-го и немного фантазирует, но таков уж его художественный метод.
“Мохнатые лошадки” батьки Махно появятся в этих краях в августе 1921-го – последние верные бойцы переправят на румынский берег Днестра тяжело раненного Нестора Ивановича. Отряды Юрко Тютюнника перейдут границу в обратном направлении – из Румынии и Польши на советскую Украину – в ноябре 1921-го. Ангел вообще в этих краях никогда не воевал, да и расстреляли белые этого атамана еще в 1919-м. В феврале 1921-го, когда Катаева отправили в Балтский уезд Одесской губернии, он мог встретиться только с хлопцами Семена Заболотного, бывшего командира полка черных гайдамаков.
Катаев должен был вербовать деревенских грамотеев в сельские корреспонденты ЮгРОСТА. Работа неблагодарная, опасная, но можно было сытно поесть: продотряды еще не конфисковали “излишки” у местных селян. Должно быть, именно там, на самом севере Одесской губернии, где Причерноморье уже переходит в украинское Подолье, Катаев мог вдоволь поесть “густого и горячего борща с красным перцем, с чесноком, с хорошей картошкой”.
“Серый плетеный хлеб из чистой пшеничной муки грубого помола показался ему вкусней белых румынских булок.
От сала трудно было оторваться. <…> Густо посыпанное крупной солью и завернутое в полотняную тряпку, оно было закопано глубоко в землю и в таком виде могло лежать не портясь хоть три года. От долгого лежания в земле оно только становилось нежным, как масло.
Какое наслаждение было делить его толстый мраморный брус на тонкие ломти, счищая походным ножиком землю и соль и срезая твердую кожу, желтоватую и полупрозрачную!”[282]
Откройте повесть “Я, сын трудового народа” – на первых же страницах встретите реалии 1921 года: “Февральский ветер, поднявшийся к ночи, с сухим шелестом пролетел в кукурузной ботве”.[283] Именно в феврале 1921-го Катаев увидел украинскую деревню, еще не пострадавшую от коллективизации.
А герою Валентин Катаев придал свои черты: “Здорово, хозяйка! Принимай на ночлег героя-артиллериста, георгиевского кавалера! Вынимай из печки галушки или что там у вас есть в казане! Бомбардир-наводчик хочет исты!”[284]
Однако встреча с настоящими сыновьями трудового украинского народа не сулила бывшему герою-артиллеристу, а теперь корреспонденту большевистского ЮгРОСТА ничего доброго. В деревнях уже хорошо знали, что́ им несут большевики. Вооруженные мужики из банды атамана Семена Заболотного убивали советских активистов и сторонников новой власти. Если верить эпизоду в “Траве забвенья”, чуть не погиб было и Валентин Катаев. Его автобиографического героя Пчелкина уже отвели в заросли кукурузы, чтобы расстрелять. Но в последний момент расстрел остановил атаман. Может, это был сам Заболотный.
“Почекайте, хлопцы, – сказал атаман. – Сначала посмотрите, чи он не жид, и если нет, то отпустите его ко всем чертям. И нехай он больше не суется, куда не треба, и не попадается нам на глаза”.[285]
Хлопцы “весьма быстро и грубо” убедились, что перед ними не еврей, и отпустили. Если эпизод не сочинен Катаевым, то это была третья (и последняя) реальная угроза его расстрела. Первый раз его могли расстрелять солдаты в 1917-м, второй – в ЧК.
Во время командировки в уездную Балту пришла телеграмма о смерти Петра Васильевича Катаева. В последние месяцы жизни он перебрался к племяннице Зинаиде, которая была замужем за начальником водопроводной станции Павлом Рябушиным. От некогда просторной квартиры на Пироговской улице остались одни воспоминания. И может быть, сон, приснившийся герою Катаева в крестьянской хате, на окраине далекого села, не выдуман: “И тут ему приснился отец. Он приснился красивым, темнобородым и молодым, похожим на Чехова, каким он и был некогда, в новом сюртуке и в пенсне со шнурком и шариком. Молчаливый и бледный, он снился сыну, наплывая, как сквозь увеличительное стекло, наплывая и расплываясь, настойчиво присутствуя во сне, и всё никак не мог наплыть и отосниться. Он снился ему долго и горько, и сын проснулся в слезах. Хозяйка топила печь. Светало.
Охваченный тревогой перед непоправимой утратой, Пётр Иванович бросил работу и поскакал в уезд. Там на его имя лежала телеграмма”.[286]
Отец умер 21 февраля 1921 года. В апреле в Харьков уедет Владимир Нарбут. Что оставалось делать в Одессе, которая всё более превращалась в полунищий губернский город? И в конце мая 1921-го вместе с Юрием Олешей Валентин Катаев уехал из Одессы.
Они отправились в Харьков, столицу Украинской Советской Социалистической Республики. Там на базаре было всё: и пирамиды “лакированных помидоров”, и “мраморные доски” сала, и пшеничные калачи. Не было только денег, не было родных или знакомых, “у которых можно было бы, не краснея, попросить кусок хлеба или ложку холодной, пресной каши без масла”.[287] И выглядели оба – оборванцами, бездомными бродягами, хотя жилье у них имелось: обитали они в общежитии, где не осталось постельного белья – выменяли на еду. Катаев и Олеша обросли бородами, которых не носили ни прежде, в Одессе, ни потом, в Москве. Писатель Эмилий Миндлин вспоминал свое знакомство с парой этих странных друзей: “Один – повыше и почернее, был в мятой кепке, другой – пониже, с твердым крутым подбородком, вовсе без головного убора. Оба в поношенных костюмах бродяг, и оба в деревянных сандалиях на босу ногу.
<…> Тот, что повыше, оказался Валентином Катаевым, другой – Юрием Олешей”[288].
Миндлин, рафинированный интеллигент, хороший знакомый и ученик Максимилиана Волошина, очень удивился, что эти бродяги, оказывается, не только знают, кто такой Волошин, – они встречались с Волошиным в Одессе! И тут же начали рассказывать о Волошине “анекдоты”.
Нищета и, казалось, полная безнадежность их положения не приводили в уныние ни того, ни другого. Оба писали стихи и умудрялись получать за них какие-то гонорары – когда деньгами, когда сахаром, когда хлебом. Оба верили в свою удачу.
“Был В. Катаев (молодой писатель), – записал 25 апреля 1919 года Иван Алексеевич Бунин, и кто только не цитировал эту запись! – Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»”[289]
Ну да, “кого угодно”… Валентин Петрович и через шестьдесят лет будет с тоской и раскаянием вспоминать убитого венгерского гусара. Кровожадности в Катаеве никогда не было. Цинизм? Конечно, но в его словах главное – не это. Главное – всепобеждающая воля к победе, энергия, даже ярость, с которой он готов бороться за жизнь.
В мемуарах Миндлина удивляет – не Катаев; удивляет – Олеша. Он смело заявляет:
“– Я могу писать сколько угодно. Хоть сто строчек в день.
– Юра всё может, – подтвердил Катаев”.[290]
И это тот самый Олеша, который в зрелые годы месяцами, а то и годами будет вымучивать каждый рассказ, жаловаться, что “клей эпоса” больше не стекает с его пера. Олеша, чье творческое “молчание” станет легендой. А в Харькове он готов писать, работать невероятно много. Будто совершенно другой человек, вдохновенный Моцарт.
Лев Гумилев считал, что пассионарный человек может влиять на поведение окружающих[291], ненадолго они и сами становятся пассионариями. Энергичными, фантастически активными. Олеша был таким именно в годы близкого знакомства с Катаевым. Постоянное общение с другом словно окрыляло его.