Прошло много месяцев с начала большевистской власти. Трудно представить власть, которая была бы более чужда старой Одессе. Городу, построенному ради морской торговли. Городу, где всё еще грезили о порто-франко. В “Золотом теленке” Ильфа и Петрова “пикейные жилеты” и в разгар первой пятилетки будут говорить, будто Черноморск объявят вольным городом.

За 10 лет до этого не только вольности, но и торговли – не стало. Точнее, торговля была: черный рынок бессмертен. С тайной валютной биржей в районе Пале-Рояля – сквера между Ланжероновской и Екатерининской – не могла справиться даже ЧК. Но то были жалкие остатки былой роскоши. Через шестьдесят лет Катаев передаст впечатление от новой Одессы своему герою: “Его поразил вид торгового города, лишенного своей торговой души: вывесок, витрин, банков, меняльных контор, оголенного, без фланирующей публики на тенистых улицах и бульварах. В своей целомудренной обнаженности город показался ему новым и прекрасным”.[271]

Но в двадцатые, когда воспоминания о пережитом были еще свежи, Катаев писал о большевистской Одессе острее и жестче: “Обледенелая улица, начисто выметенная и отполированная норд-остом, была черна и безлюдна. <…> Никогда еще Петр Иванович не видел таким свой родной город. Он был нов и страшен. Как жили и что делали люди в этих замерзших слепых домах без воды и хлеба? В этих домах с плотно закрытыми ставнями квартир и опущенными шторами магазинов?”[272]

Из города бежала почти вся старая буржуазия и немалая часть интеллигенции. В 1921-м бежит в Румынию Виктор Фёдоров, освобожденный из лагеря по заступничеству легендарного красного командира Григория Котовского. Фёдоров-старший бежал из Одессы еще в 1920-м. В городе осталась его жена, Лидия Карловна. Она проживет при новой власти еще семнадцать лет и даже будет директором Дома творчества, который разместят на их с Александром Митрофановичем бывшей даче. На Лидию Карловну постоянно будут писать доносы, мол, с благоговением и любовью относится к мужу-белоэмигранту, бережно хранит его библиотеку. В 1937-м ее арестуют, приговорят к смерти – и расстреляют… Александр Митрофанович умрет в Болгарии уже после Второй мировой войны.

Квартиры оставшихся в центре старожилов уплотняли, подселяя новых жильцов с Молдаванки, Слободки, Пересыпи, с очень далеких тогда Ближних Мельниц. Как совслужащий, Петр Синайский получает комнату в центре города, “в буржуйской квартире, в первом этаже, где была вода и ковры”[273]. Он поставил себе железную печку и топил ее мебелью, оставленной старыми хозяевами.

Поздней осенью-зимой 1920–1921-го одесситы грелись вокруг таких печек-буржуек, которые спешно мастерили местные рабочие. Барской мебели на дрова не хватало – но остались парки, бульвары и скверы. Деревья вырубали, “почти ничего не осталось от роскошного Дюковского сада”.[274] “Население окраин рубило по ночам деревья, выкорчевывало лимонные твердые корни акаций, ломало дачи и заборы, срывало ставни и лестницы”.[275]

Почти перестали ходить трамваи. Не работали многие заводы. От довоенного торгового флота осталось 6 % судов…

Братья Катаевы могли бы, рискуя жизнью, бежать за границу. Но еще жив отец – как оставить его в голодном, замерзающем городе? Старикам не платили пенсию, ее начнут выплачивать только с 1924 года. Оставалось пойти к своим тюремщикам – обслуживать новый режим. Славить тех, кто их посадил, кто довел богатый город до голода и нищеты. За хлебный паек.