Летом 1919-го белые развернули широкомасштабное наступление на Украине. В конце августа они начали операцию по взятию Одессы.

22 августа в Одесский залив вошла русско-британская эскадра во главе с флагманом Белого Черноморского флота крейсером “Кагул”. Так назывался теперь “Очаков”, тот самый “Очаков”, на котором в ноябре 1905 года лейтенант Шмидт поднял адмиральский флаг и красное знамя. Теперь крейсер сражался против революции.

Военные корабли высадили всего около тысячи русских солдат и офицеров. Для захвата почти полумиллионного города – ничтожно мало. В одном только советском Караульном полку[205], который нес в Одессе гарнизонную службу, было 4000 штыков, а всего в распоряжении командования красных – до 11 000. Однако боевой дух оказался низким. Береговые батареи молчали – их гарнизоны перешли на сторону белых. Белогвардейцев поддержала даже одесская Еврейская дружина (1200 штыков). В городе по условному сигналу началось антибольшевистское восстание. Караульный полк, сформированный из белобилетников, очкариков, негодных к военной службе, даже и не пытался его подавить. Командир и комиссар бежали, прихватив с собой полковую кассу – 300 000 рублей. Оставшись без командиров, одни бойцы перешли на сторону белых, другие разбрелись по домам.[206] В этом полку служил тогда Иехиел-Лейб Файнзильберг, будущий писатель Илья Ильф: “Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило затылок <…>. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти…”[207] – вспоминал он четыре года спустя.

Вооруженными силами красных в районе Одессы командовали Иона Якир и Ян Гамарник, но их положение было отчаянным. С севера наступали петлюровцы. Красная конница ушла на восток – к махновцам, перешла на сторону батьки. Якир во главе остатков большевистских войск оставил Одессу. Власть белых в городе была восстановлена. А Валентин вновь надел погоны Добровольческой армии.

“Вчера был Валя Катаев. Читал стихи. Он сделал успехи. Но всё же самомнение его во много раз больше его таланта. Ян долго говорил с ним и говорил хорошо, браня и наставляя, советовал переменить жизнь, стать выше в нравственном отношении, но мне всё казалось, что до сердца Вали его слова не доходили”[208], – записала в дневнике 6 сентября Вера Муромцева-Бунина.

Катаев был к учителю почтителен, сносил его ругань, упреки: “С каждым новым Вашим стихотворением я утверждаюсь во мнении, что Вы настоящий и очень большой поэт”[209], – напишет ему Катаев спустя месяц с небольшим.

“Вы – злы, завистливы, честолюбивы. <…> Ведь если я с вами говорю после всего того, что вы натворили, то, значит, у меня пересиливает к вам чувство хорошее”[210], – говорил ему Бунин. Катаев вынес и это. Он и позднее будет отзываться об учителе с почтением.

Казалось, Бунин неплохо знал своего ученика. Наведавшись в дом Катаевых, “скользнул взглядом по офицерской шашке «за храбрость» с аннинским красным темляком, одиноко висевшей на пустой летней вешалке”[211], и усмехнулся. В одном из разговоров, в августе или сентябре, заметил, что Катаев не годится для войны. Однако уже во второй половине сентября Валентин снова в строю, командует одной из орудийных башен бронепоезда “Новороссия”.

Воюет прапорщик Катаев на правобережной Украине. “Каждый день мы в боях и под довольно сильным артиллерийским обстрелом. Но Бог пока нас хранит. <…> Я исполняю свой долг честно и довольно хладнокровно и счастлив, что Ваши слова о том, что я не гожусь для войны, – не оправдались. Работаю от всего сердца. Верьте мне. Пока мы захватили 5 станций. Это значительный успех”.[212]

Не сомневаюсь в искренности Катаева. Но Бунин был прав: Катаеву чужда война. Ему очень скоро “Надоело мотаться по станциям // В бронированной башне своей”.[213]

В январе 1920-го на станции Жмеринка его свалил сыпной тиф. Тогда вся правобережная Украина была охвачена эпидемией. В холодных, неотапливаемых госпиталях, почти без врачебной помощи умирали тысячи людей. К счастью, товарищи эвакуировали Катаева с Подолья в родную Одессу.

“В темноте толклись зеленые созвездия стрелок и в смятении кричали кондукторские канареечные гудки. Железо било в железо. Станции великолепными мельницами пролетали мимо окон на электрических крыльях”.[214]

Вспоминая свои тифозные галлюцинации, Катаев напишет один из лучших своих ранних рассказов – “Сэр Генри и чёрт”. В годы революции он пишет всё лучше и лучше. Уроки Бунина и Фёдорова не прошли даром. Богатство языка, метафоричность были у него и прежде, но здесь мы видим Катаева во всём блеске.

“Сквозь гуденье крови, сквозь туман и жар я видел волшебные опаловые стекла, за которыми цвели удивительные зори и росли каменные городские сады. Там было пламенно-синее море, и розы, и смуглая девочка с японскими глазами играла на пианино перед черной лаковой доской, на которой росли две желтые хризантемы, два японских солнца, золотясь на раскрытых нотах, на крылах белоснежной цапли, собирающейся улететь из смуглых рук гейши. У входа в фешенебельные кабачки на плакатах кривлялись стилизованные короли и арлекины, и от изящных женщин пахло французскими духами”.[215]

Это февраль-март 1920 года. Крах Добровольческой армии произошел не на глазах Катаева. Он лежал в госпитале, в тифозном бреду.

Бунин был уверен, что его ученик не выживет, “…а я верила… И молилась за вас, и верила…” – много лет спустя говорила почтенному и уже немолодому Валентину Петровичу Вера Муромцева-Бунина.

Больного, умирающего Валентина забрали из госпиталя отец и брат Женя. Дома Валентин начнет наконец выздоравливать. Но скоро его с братом ждёт испытание более страшное, чем сыпной тиф и пушки петлюровцев.