4 (по другим данным – 6) апреля атаман Григорьев въехал в Одессу на белом коне (по другим источникам, на автомобиле).

По словам Шульгина, большевики удивили идеальным порядком. Он ожидал увидеть орды дикарей и грабителей, а в город вступили русские солдаты – Шульгин, как русский националист-имперец, считал русскими всех украинцев. Но “…красноармейцы отряда Григорьева были украинцами”[191], – писал Валентин Катаев – и был прав: Григорьев набирал своих хлопцев в больших и богатых украинских селах.

Войска Григорьева шли молчаливо, только колыхались бесконечные ряды штыков. Затем полковые музыканты заиграли “Интернационал”. Гимн большевиков вполне соответствовал событию: помимо украинцев и атамана Григорьева, в Одессу вошли и китайцы, и матросы-черноморцы, среди которых хватало и русских, и тех же украинцев.

Опустел порт. Ушли почти все иностранные пароходы. Уличные мальчишки вместо “Одесского листка” продавали “Известия Совета рабочих и солдатских депутатов”. На улицах появились милиционеры, “очень похожие на прежних городовых”[192]. На перекрестках начали проверять документы.

Порядок продержался недолго. Уже 2 мая грянул еврейский погром, которых не было и при белогвардейцах.

“Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами, – записывает Бунин. – <…> убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев[193]. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, – шла настоящая охота. <…> Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек”.[194]

Зинаида Шишова не замечала Гражданской войны до 1919 года, но весной привычная с дореволюционных лет реальность непоправимо изменилась. Сначала просто выросли цены, хотя на улицах еще торговали даже апельсинами, а в магазинах портовые грузчики раскупили костюмы и крахмальные рубашки: биндюжники хорошо заработали на белых, покидавших в панике Одессу.[195] Но вскоре витрины опустели, модные магазины закрылись, а продуктовые лавки и магазины превратились в распределители: “с утра обыватели стояли в хвостах за продуктами”[196]. Рестораны закрыли. Большевики ввели военный коммунизм, что означало официальный запрет на частную торговлю. Ее заменили продуктовые карточки и черный рынок. Базар опустел. В очередь за хлебными карточками выстроились даже бывшие белогвардейцы – куда деваться-то?

Алексей Толстой с женой успели сесть на пароход и отбыть за границу. Бунин остался в городе. Его друг, художник Пётр Нилус, сумел в одесском ревкоме получить для Бунина мандат, ставший охранной грамотой. Мандат прикрепили кнопками к двери дома. По горячим следам Катаев написал об этом рассказ “Золотое перо”.

“Академик подошел к окну. Он ясно видел этих веселых оборванных солдат с красными бантами и кожаные куртки матросов. Звуки грубых башмаков по замерзшему асфальту гулко и твердо отдавались в тонких голубоватых стеклах особняка. Отряд приближался. Матросы деловито читали номера домов, придерживая кожаные шнуры револьверов.

<…> В передней топтались чужие. Он слышал взволнованный, пискливый голос художника и даже различал отдельные слова: «Мандат. Революционный комитет. Академик. Писатель». И потом еще услышал слова, сказанные чьим-то московским веселым говором: «А, да ну его к чертям. Слышь, ребята, академик. Не велено трогать. Пойдем, братва»”.[197]

У братьев Катаевых мандата от ревкома не было. Первые дни после прихода красных Валентин прятался в доме писателя Фёдорова, даже одолжил у него гражданские штаны.[198] Должно быть, накануне его призвали в Добровольческую армию, потому что еще недавно Катаев “разгуливал в добровольческих погонах”.[199] Сейчас это стало опасным: добровольцев григорьевцы разыскивали, в лучшем случае – арестовывали.

Скоро, однако, Катаев вполне освоился в новой реальности.

Известный нам Пётр Пильский после прихода большевиков предложил создать профсоюз беллетристов, чтобы “обезопасить себя профессиональным билетом”. Без бумажки “в теперешнее время пропадешь, запишут в буржуи – и тогда капут!” Уже 11 апреля Пильский созвал писателей, от Бунина до Багрицкого, на собрание.

Из дневника Веры Муромцевой-Буниной: “Народу было много. Просили председательствовать Яна. Он отказался. Обратились к Овсянико-Куликовскому, отказался и он. Согласился Кугель. Группа молодых поэтов и писателей, Катаев, Иркутов, с острым лицом и преступным видом, Олеша, Багрицкий и прочие держали себя последними подлецами, кричали, что они готовы умереть за советскую платформу, что нужно профильтровать собрание, заткнуть рты буржуазным, обветшалым писателям. Держали себя они нагло, цинично и, сделав скандал, ушли. Волошин побежал за ними и долго объяснялся с ними. Говорят, подоплека этого такова: во-первых, боязнь за собственную шкуру, так как почти все они были добровольцами, а во-вторых, им кто-то дал денег на альманах, и они боятся, что им мало перепадет…”[200]

Вскоре появился даже не альманах, а новый тонкий журнал под названием “Гильотина”.[201] Катаев издавал его вместе с Багрицким.[202] Но, как всегда предприимчивый и энергичный, он не ограничился и этим: вместе с Олешей и Багрицким начал работать в созданном большевиками Бюро украинской печати (БУП). Так что не только перешел на сторону большевиков, но и стал бойцом идеологического фронта. А очень скоро его призвали в Красную армию.

Катаев писал, будто сам “решил отправиться на фронт с первым эшелоном”.[203] Поверить в это просто невозможно. Он не был идейным большевиком, а его отношение к войне вполне сложилось еще в 1916-м. Променять семью и компанию знакомых поэтов на “общество” татуированных матросов было бы в высшей степени странно. Но большевикам не хватало командиров, а потому Катаева мобилизовали в Красную Армию. Его назначили командовать одной из батарей легкого артиллерийского дивизиона, приданного бригаде им. Ленина. Дивизионом командовал одессит и революционный матрос Борис Вершинин. Бригада воевала в составе 14-й армии К. Е. Ворошилова, которая безуспешно пыталась остановить неудержимое наступление кубанской и терской конницы Шкуро к Днепру. Бой с белыми бригада им. Ленина приняла у станции Славгород, что расположена между Синельниково и Александровском (Запорожьем). Красные были разбиты и отступили, батарея Катаева попала в плен. Два года спустя в Одессе Вершинин встретил одного красноармейца, который в 1919-м воевал под началом Катаева. Красноармеец рассказал Вершинину, что “по приказу к-ра батареи Катаева батарея сдалась без боя”.

Борис Георгиевич Вершинин сделает в советской стране блестящую карьеру. Будет военным атташе в Великобритании, потом – в Германии, генерал-инспектором автобронетанковых войск, получит два ордена Ленина. Валентина Катаева он со временем найдет и постарается выяснить: что же произошло на самом деле с его батареей в июне 1919-го?

В июне 1919-го Катаева в белую армию то ли не взяли, то ли он сам не захотел тогда к ней присоединиться. Его, очевидно, просто отпустили на все четыре стороны. Катаев решил вернуться в Одессу. На обратном пути заехал в Полтаву, о чем мы знаем благодаря неуемной энергии Валентина Петровича и его привычке использовать для творчества всякую возможность.

В Полтаве жил Владимир Галактионович Короленко, писатель и публицист. Он был известен всей России как человек исключительной честности и порядочности, образец благородного интеллигента, идеальное воплощение лучших человеческих качеств. Короленко не смели арестовывать ни красные, ни белые, ни германские оккупанты.

Катаев почти напросился на встречу с писателем, никак не ожидая, что Короленко читал его рассказы. В их последнюю встречу Владимир Галактионович спросил, кого из современных литераторов любит Катаев, и одобрил его вкус: “Учитесь у Бунина, он хороший писатель”[204].