Мартовскую Одессу 1920-го Катаев увидел и запомнил. Поверх старых белогвардейских плакатов “с изображениями чудовищного, ярко-красного Троцкого, сидящего верхом на поломанных крестах Кремля”, расклеивали приказы ревкома. “Чубатые оборванцы Котовского в картузах козырьками на сторону, с алыми лентами, вплетенными в гриву и уздечки добрых херсонских жеребцов, со свистом и украинскими песнями неслись по улицам, покрытым налетом битого стекла и закрученными петлями сорванных трамвайных проводов. Голубоглазые москвичи в желтых полушубках и добротных мерлушковых папахах, постукивая по вымерзшим тротуарам прикладами винтовок всех армий мира, окружали подозрительные дома, из которых черноморцы-матросы выводили переодетых офицеров”.[216]

Валентина Катаева арестовали во второй половине марта или в начале апреля 1920 года. Арестовали и его брата-гимназиста, но когда и как, неизвестно. Только однажды рассказал Евгений Катаев о своем аресте – когда его, известного и всенародно любимого писателя Евгения Петрова, принимали в партию. Евгений Петрович сказал, что осенью 1920-го он “был арестован Чрезвычайной комиссией по ошибке”, освобожден через две недели. Петрова спросили: “Какая была формулировка ареста?”. Он ответил: “Никакой формулировки, никакого обвинения не было”. – “Допрос был?” – “Был”, – и Петрову удалось увести собрание от опасной темы.

Старший брат действовал иначе: использовал впечатления от своего ареста, допросов и тюремной жизни в собственном творчестве. Когда Бунин уже во Франции прочтет рассказ “Отец”, он сразу скажет:

“– Конечно, это из его жизни.

– А разве он сидел в тюрьме?

– Думаю, да”.[217]

Может быть, именно сцену собственного ареста Катаев описал в повести “Уже написан Вертер”. В нищей, голодной большевистской Одессе, в столовой, за обедом “из плитки спрессованной ячной каши с каплей зеленого машинного масла” к герою подошли двое: “Один в сатиновой рубахе с расстегнутым воротом, в круглой кубанке, другой в галифе, кожаной куртке, чернокурчавый, как овца.

У одного наган. У другого маузер. Они даже не спросили его имени, а только с неистребимым ростовским акцентом велели не оборачиваться, выйти без шума на улицу и идти вниз по Греческой, но не по тротуару, а посередине мостовой”.[218]

Прототипом Димы из катаевского “Вертера” был Виктор Фёдоров, сын писателя Фёдорова и приятель Валентина еще с гимназических лет. Виктор работал на прожекторной станции на мысе Большого Фонтана под началом Сергея Хрусталёва. Но Фёдорова-младшего арестовали только в июне 1920-го, когда Катаев уже третий месяц сидел в тюрьме. Так что описывал Валентин Петрович именно свой арест, хотя кое-что всё же придумал. Его героя арестовали по доносу гражданской жены Инги. В аресте Катаева вроде бы ни одна близкая ему женщина не замешана.

За что же его арестовали?

Биографы Катаева, Вячеслав Огрызко и Александр Немировский[219], считали Катаева искренним белогвардейцем, он вполне мог участвовать в антисоветском заговоре. Сергей Шаргунов в этом усомнился: Катаев только-только оправился от тифа и совсем не склонен заниматься политикой, а война давно опротивела.

Белогвардейские симпатии Катаева очевидны, но участвовал ли он в заговоре?

Из повести “Уже написан Вертер” читатели узна́ют о “польско-английском” заговоре и о загадочном заговоре на маяке, где проходили собрания. Злосчастный Дима присутствовал всего на одном из них, за что и был арестован. А в “Траве забвенья” упомянут некий штабс-капитан Соловьев, который стоял во главе заговорщиков.

В 1989-м вышла книга[220] Феликса Зинько, посвященная истории одесской ЧК. Книга апологетическая, и названо в ней имя агента, внедренного к заговорщикам на маяке, – Марк Штаркман, восемнадцатилетний чекист-комсомолец.

Именно этот Марк Штаркман, как выяснил одесский литературовед Сергей Лущик, допрашивал Валентина Катаева в “шикарном кабинете с кожаной мебелью”. Это у него были лошадиные глаза и “молодое неразборчивое лицо. Уже не мальчик, но еще и не вполне молодой человек. Юноша, носатый. <…> На громадном письменном столе возле локтя кольт, источающий запах смазки”.[221]

Версия о Катаеве-заговорщике появилась, когда архивы госбезопасности оставались закрыты. В России они и сейчас малодоступны. Но документы Одесской ЧК остались на территории Украины. Недавно украинское государство, демонстративно разорвав с традициями СССР, открыло фонды ЧК и ГПУ, которые хранятся в архивах Службы безопасности Украины. Эти фонды начала изучать Алёна Яворская. Ее публикации в альманахе “Дерибасовская – Ришельевская”, в научном сборнике “Дом князя Гагарина” и статья Тины Катаевой, внучки писателя, в московском журнале “Юность” изменили всё. Теперь мы знаем подлинную историю, хотя не все ее страницы сохранились.