Свой последний киносценарий Петров написал в марте 1942-го. На этот раз он обошелся без соавтора. Фильм снова был музыкальный. Его снимет режиссер Герберт Раппапорт. Он начинал в немецком кинематографе, которым в двадцатые годы интересовался и Петров, был учеником и ассистентом знаменитого Георга Вильгельма Пабста, а позже работал в Голливуде. Удивительное дело, приехал в Советский Союз. Вместе с Александром Ивановским поставил “Музыкальную историю” Петрова и Мунблита.
“Воздушный извозчик” появился на экранах в 1943-м, а действие происходит в 1941-м. Оперная суперзвезда, тенор Большого театра Ананий Светловидов (Григорий Шпигель[1739]) ухаживает за молодой певицей Наташей (Людмила Целиковская[1740]). Наташа благоговеет перед певческим гением Светловидова, но предпочитает летчика Баранова (Михаил Жаров). Иван Кузьмич Баранов уже немолодой, серьезный, умный, мужественный и одинокий человек. С началом войны его по возрасту не берут в истребители, а переводят в военно-транспортную авиацию. Кульминация фильма: самолет Баранова вывозит из окружения раненых. Их атакуют немецкие истребители. Сбив один из них, самолет Баранова скрывается в густом тумане. Возможность ориентироваться в пространстве потеряна, и самолет, кажется, ждет неминуемая катастрофа. Но радист Коля неожиданно находит радиотрансляцию из Большого театра. Дают “Пиковую даму”. В роли Германна – Светловидов, в роли Лизы – Наташа. Сначала слышны звуки оркестра, потом голос Наташи, она поет трагическую арию у Зимней канавки – речитатив и ариозо Лизы:
Ах, истомилась, устала я.
Ночью ли, днем, только о нем…
Баранов командует Коле: “Держи волну!”. Ориентируясь по этой радиоволне, самолет берет направление на Москву и успешно приземляется на аэродроме. Счастливый Баранов звонит Наташе в Большой театр. Казалось бы, вот он, голливудский финал, даже слишком сахарный. Но Баранов тут же получает новый приказ: вывезти из окружения на большую землю раненого генерала. С Наташей он так и не встретится. Его “дуглас” улетает в сторону линии фронта, а Наташа остается ждать. И мы не знаем, вернется Баранов или нет…
Валентина любимого мужа не дождалась. После смерти Петрова она две недели лежала лицом к стенке[1741]. Всеволод Иванов жил с Валентиной в одном доме. Он “не выразил ей сожаления об убитом муже”, в чем не постеснялся признаться в собственном дневнике: “Очень ей важно! Просто это лишний повод к тому, чтобы показать, какой я подлец. То-то будет разговоров о дезертире, трусе и сластолюбце, когда я уеду в санаторий”.[1742] Да, он летом 1942-го в санаторий собрался…
Екатерина Катаева, внучка Евгения Петровича, рассказывала: “С тех пор тема Евгения Петрова была для бабушки закрыта. Я даже не могла с ней, пока она была жива, поговорить о дедушке, узнать, каким он был”.[1743]
Валентин Катаев тоже не любил, когда его спрашивали о погибшем брате. Узнав о его смерти, Катаев напился, пошел на свою старую квартиру “к бывшей жене Анне и сидел на лестнице, отключенный…”.[1744] Похороны брата он запомнит на долгие годы.
В романе “Зимний ветер” погибает литературное воплощение Евгения Катаева – Павлик Бачей. О гибели брата напишет Валентин Петрович и в “Разбитой жизни…”, и в “Кубике”. И каждый раз будет возвращаться к его детству, даже к младенчеству – и находить там ужасные знаки его будущей судьбы. Как считал Валентин, несчастливой: “…лет около семидесяти тому назад крестили моего младшего брата Женечку, ставшего впоследствии знаменитым Евгением Петровым, и я увидел его, поднятого из купели могучей рукой священника, с мокрыми слипшимися волосиками, с дынькой крошечной головки, увидел страдающе зажмуренные кислые глазки китайчонка, по которым струилась вода, открытый булькающий ротик, судорожно хватающий воздух, – и острая, смертельная боль жалости пронзила мое сердце, и уже тогда меня охватило темное предчувствие какой-то непоправимой беды, которая непременно должна случиться с этим младенцем, моим дорогим братиком, и потом, через много лет, точно с таким же выражением зажмуренных китайских глаз на удлинившемся, резко очерченном лице мужчины с черным шрамом поперек носа лежал мертвый Женя, засыпанный быстро увядшими полевыми цветами в наскоро сколоченном из неструганых досок случайном военном гробу, и взвод солдат стрелял из винтовок в воздух, отдавая ему прощальный салют”.[1745]
А может быть, он и не был таким уж несчастливым? Его слава была громче и ярче, чем у Валентина Петровича. Да, погиб в 39 лет, как его лучший друг Ильф. Но Ильфа смерть спасла от Большого террора. Как знать, не спасла ли смерть Петрова в 1942-м от другой, более страшной гибели в 1948–1952-м?
В 1948–1949-м начала закатываться звезда Вячеслава Молотова. Его сняли с поста министра иностранных дел. Пошатнулась одна из самых высоких “башен Кремля”. Его жену, Полину Жемчужину, обвинили в “преступной связи с еврейскими националистами”, исключили из партии, арестовали, сослали в Казахстан.
Лозовского арестовали по делу Еврейского антифашистского комитета. Обвинили в шпионаже и руководстве “еврейским националистическим подпольем”. Лозовскому было семьдесят пять. Старый революционер-подпольщик вины не признал, доказывал, что комитет не националистический, а именно антифашистский. Что он, Исаак Фефер и Соломон Михоэлс не шпионили в пользу США, а собрали в Америке немало средств для Красной армии и Советского Союза. Оставшись до последних дней коммунистом-фанатиком, Лозовский попросил восстановить его в партии, если он всё же будет посмертно реабилитирован. В списке приговоренных к расстрелу по делу Еврейского антифашистского комитета имя Лозовского стоит первым. Его казнят 12 августа 1952 года.
Иначе сложилась судьба Льва Мехлиса. С 1942-го по 1945-й он служил на десяти фронтах, всегда на должности члена военного совета. Нигде надолго не задерживался. Войну окончил генерал-полковником на 4-м Украинском в Чехословакии. После войны – он уже не нарком, а министр государственного контроля. В 1949-м, когда борьба с космополитизмом уже шла вовсю, Мехлис по-прежнему казался незаменимым и неутомимым. Летом 1949-го отдыхал на даче в любимом Мисхоре: “…купался в море, катался на лодке, стрелял по кефали, и довольно удачно”[1746], – записывал он в дневнике. Но в конце года Лев Захарович пережил инсульт и инфаркт – и так и не оправился. От должности министра его по болезни освободили, но на XIX съезде партии снова избрали в ЦК. На съезде присутствовать он уже не мог, однако был очень доволен, когда Давид Ортенберг показал ему “Правду” со списком членов ЦК.[1747]
Мехлис умер 13 февраля 1953 года. Вроде бы ничего странного в обстоятельствах его смерти нет. И двужильные люди надрываются. Но через три недели умер Сталин, а вскоре Берия распорядился начать расследование обстоятельств смерти Мехлиса. Значит, что-то показалось ему подозрительным. Но через несколько месяцев арестуют самого Берию – и дело закроют.
В послевоенной обстановке, когда рушились такие гиганты, Евгений Петров вполне мог и не уцелеть. Он не был евреем, но из четырех его покровителей евреями были трое: Кольцов, Мехлис и Лозовский. И связь с Кольцовым, и связь с Лозовским могли утянуть его прямо в ГУЛАГ. Тем более что и коллеги-писатели наверняка поспособствовали бы.
В 1948-м снова переиздали “Двенадцать стульев” и “Золотого теленка”. Ординарное событие. Но 15 ноября 1948 года секретариат Союза писателей принял постановление, где объявил это “грубой политической ошибкой” издательства “Советский писатель”: “Нельзя забывать, что Евгений Петров и, в особенности, Илья Ильф, как многие представители советской писательской интеллигенции, не сразу пришли к пониманию пути развития советского общества и задач современного писателя”. Книгу[1748] Ильфа и Петрова признали “пасквилянтской и клеветнической”.[1749]
17 ноября Фадеев, теперь генеральный секретарь Союза писателей, направил этот документ Сталину и Маленкову. Агитпроп во главе с Дмитрием Шепиловым поддержал постановление секретариата Союза и направил свою записку Маленкову: “Пошлыми остротами и анекдотами пестрит вся книга Ильфа и Петрова. Зубоскаля по поводу статистики, авторы «рядового гражданина СССР» называют «розовощеким индивидуумом, обжорой, пьяницей и сластуном» <…>. Общественная жизнь страны в романах описывается в нарочито комическом тоне, окарикатуривается”.[1750]
Реакция Сталина и Маленкова неизвестна. В отличие от Ахматовой и Зощенко, специального постановления ЦК Ильф и Петров не удостоились. Может быть, потому, что их давно не было на свете.