С февраля 1942-го Валентин Катаев всё чаще писал для “Правды” антифашистские и антигерманские статьи и рассказы, которые можно было сочинить и не бывая на фронте. Среди них и знаменитый рассказ “Флаг”, опубликованный “Правдой” 19 марта. Кстати, это было первое сочинение Катаева, которое я прочитал в детстве. Даже раньше, чем сказки “Дудочка и кувшинчик” и “Цветик-семицветик”. “Флаг” в СССР регулярно переиздавали. Считалось, воспитывает патриотические чувства.
Небольшой советский гарнизон обороняет остров где-то в Балтийском море. Но у наших бойцов кончаются боеприпасы и продовольствие. Немцы предлагают сдаться и вывесить белый флаг. Всю ночь советские воины шьют флаг большими матросскими иголками, но не белый, а красный, да еще и с портретами Ленина и Сталина (из послесталинских изданий портреты уберут). Рассказ полностью сочинен, хотя, возможно, Катаев писал его под впечатлением от истории обороны полуострова Ханко.
Может, поэтому нет в рассказе Катаева характеров, да просто живых людей. И всё же “Флаг” запомнился фирменными катаевскими деталями: “узкий треугольник кирхи с черным прямым крестом, врезанным в пасмурное небо”, электрическая лампочка, отражающаяся “беглыми молниями в диске вентилятора”, карандашик, который катался по карте от ветра…
С марта 1942-го Катаев стал выезжать на фронт, пусть и не так часто, как младший брат. В одном из боев на Западном фронте Валентин Петрович даже чуть было не принял участие. Он хотел увидеть бой своими глазами, “побывать в шкуре танкиста”. Но на фронте было затишье, порой только шли вялые бои, а в дивизии в строю осталось всего три танка. Катаев долго настаивал, и наконец ему разрешили. Он сел в танк, но ничего не увидел и не услышал: экипаж не стал рисковать жизнью писателя – и увел танк в тыл.[1751] Тем не менее, Валентин Петрович опубликовал в “Правде” за 23 марта 1942 года очерк “Третий танк”:
“Четыре танкиста в черно-синих комбинезонах вылезли и стали закидывать его ветками. Их лица были в копоти, в поту, почти черные: только глаза глядели живо, весело, хотя и утомленно. <…> Командир танка стал по уставу и отрапортовал:
– Третий танк вернулся из разведки. Пробыли в бою пять с половиной часов. Лазили по тылам. Уничтожили три блиндажа, две противотанковые пушки, тяжелую минометную батарею (замечаете, что она вас уже не беспокоит?) и положили штук до двадцати двух фрицев”.[1752]
Под текстом подпись: “Валентин Катаев. Действующая армия”.
Катаев бывал и на Калининском фронте. В мае 1943-го на Брянском фронте попал под минометный обстрел. Там же написал листовку “Убей убийц!”. На этом участке фронта воевал 332-й немецкий пехотный полк. Его командир в декабре 1941-го отдал приказ повесить Зою Космодемьянскую. И Катаев призывал не давать этим немцам никакой пощады: “Бейте их, гадов, и добейте окончательно, чтобы их духу не осталось!”.[1753]
Летом 1943-го Катаев побывал на Курской дуге – и тоже написал об этом. В 1944-м во время Ясско-Кишиневской операции сел на место стрелка в штурмовике. На этот раз летели на боевое задание, и Катаев “исполнил все положенные стрелку обязанности”.[1754] Но на фронте после этого не задержался, улетел в Москву.
Теперь он мог добавить в свою прозу больше живых деталей и свежих наблюдений: “Грузовик прыгал по разбитой дороге. Снаряды стучали в ящиках. Мне приходилось всё время напрягаться, чтобы не вылететь за борт. От встречных и попутных машин над дорогой стояла густая пыль. Мы мчались в ее душных облаках, черных в середине. Шинель, накинутая на голову, нисколько не защищала от пыли”.[1755]
Чувствуется, что и сам Катаев не раз ехал в кузове такого грузовика, не всегда его на “виллисе” возили.
Повесть “Жена” он посвятил памяти Евгения Петрова. Напечатал в “Новом мире”, отправил Сталину, но вещь осталась мало замечена и малоизвестна. Хотя в художественном отношении она не хуже, а может, и лучше главного военного бестселлера Валентина Катаева – повести “Сын полка”.
Этой повестью журнал “Октябрь” открыл свой сдвоенный первый-второй номер за 1945 год. В этом же году “Детгиз” выпустил и книжное издание. На этот раз успех будет громадным. В 1946-м Валентину Петровичу вручат за “Сына полка” Сталинскую премию II степени. Первую получит Фадеев за “Молодую гвардию”. Обе книги включат в школьную программу, что означало постоянные перепечатки и огромные тиражи.
“Сын полка” вышел чуть ли не во всех советских издательствах, которые выпускали художественную литературу. От Москвы до Магадана. От Ленинграда до Еревана. Само выражение “сын полка” стало крылатым. Повесть дважды экранизировали, впервые – в 1946 году. Читатели писали и звонили автору, спрашивали, где живет прототип главного героя Вани Солнцева, и разочарованно узнавали, что в реальной жизни такого мальчика нет.
Начинается повесть описанием глухой осенней ночи в белорусском Полесье, заставляющей воображать “сказочные картины: серого волка, несущего Ивана-царевича в маленькой шапочке набекрень и с пером Жар-птицы в платке за пазухой, огромные мшистые лапы лешего, избушку на курьих ножках…”.[1756] А завершается сном мальчика Вани. Генералиссимус Суворов, “старик в сером солдатском плаще, переброшенном через плечо, в высоких ботфортах со шпорами, с алмазной звездой на груди” подает Ване руку и ведет его вверх по лестнице. А там, наверху, мальчика приветствует Сталин, “осененный боевыми знаменами четырех победоносных войн”, “с бриллиантовой маршальской звездой”. Смотрит на мальчика “зоркими”, “проницательными” глазами и говорит с отцовской усмешкой: “Иди, пастушок… Шагай смелее!”.[1757]
Как тут Сталинскую премию не дать!
Со временем Сталин как-то незаметно исчез из повести, остались только Суворов, капитан Енакиев, Ваня Солнцев да приютившие его советские солдаты.
Одновременно Катаев писал и даже публиковал совсем другие вещи. В 1943-м “Новый мир” напечатал его небольшую повесть “Электрическая машина”. Она осталась почти незамеченной – вероятно, потому, что не отвечала эпохе. Повесть кажется дополнением к “Белеет парус одинокий”, но совершенно свободной от революционности. Правда, герои те же самые, что в “Парусе”: гимназист Петя Бачей и мальчик-бедняк Гаврик Черноиваненко.
Петя положил на вклад в государственное казначейство три рубля и стал ждать процентов. Но на уроке физики он увидел “электрическую машину”, при помощи которой учитель демонстрировал опыты. Мальчик тут же позабыл о своем плане копить деньги и вместе с Гавриком начал обходить одесские магазины, пытаясь купить удивительный аппарат по сходной цене. Дело, разумеется, кончается ничем: все деньги потратили, а купили ерунду.
Но сюжет особенного значения и не имеет: Катаев писал о детстве в прекрасной солнечной Одессе, даже не вспомнив, что во время первой публикации Одесса еще была оккупирована немцами. В “Электрической машине” и намека нет хоть на сколь-нибудь актуальные темы. Это чистое искусство: “…на Маразлиевской улице по вечерам гудели громадные яйцевидные дуговые фонари в сетках. Из этих фонарей иногда с шипеньем падали на мостовую перегоревшие угольные свечи”.[1758]
Академик Александр Панченко говорил о себе: “Я эмигрировал в Древнюю Русь”. О Катаеве иногда говорят: “Он эмигрировал в свое одесское детство”. Это так, но точнее будет сказать: эмигрировал в собственное творчество, в художественный мир. Он мог восхвалять Сталина, а потом писать о давно закрытых частных магазинах Одессы, где можно было найти такие товары, о которых в УССР и РСФСР только слышали, читали или вспоминали.
В 1942-м Катаева отправили в командировку в Ташкент. Надежде Мандельштам Валентин Петрович показался… счастливым: “Подъезжая к Аральску, он увидел верблюда – и сразу вспомнил Мандельштама: «Как он держал голову – совсем как О. Э. …» От этого зрелища Катаев помолодел и начал писать стихи. Вот в этом разница между Катаевым и прочими писателями: у них никаких неразумных ассоциаций не бывает. <…> Из тех, кто был отобран для благополучия, быть может, один Катаев не утратил любви к стихам и чувства литературы”.[1759]
А он и в самом деле снова начал писать стихи. Из его стихотворений о Средней Азии можно составить тематический цикл. Аральское море. Река Сырдарья. Верблюды. Могила Тамерлана. Узбекская девушка.
Есть у Гафур Гуляма дочь.
По очерку лица
Халида смуглая точь-в-точь
Похожа на отца.
Но только меньше ровный нос,
Нежнее кожи цвет.
И говорят пятнадцать кос,
Что ей пятнадцать лет[1760].
Летом 1943-го Эстер с Женей и Павликом вернулись из эвакуации. Семейная идиллия, о которой мечтал Петров, осуществилась. Но не в его судьбе, а в судьбе старшего брата. Жили не только в Лаврушинском, но и на даче в Переделкино. Там теперь будет кабинет Катаева, его основное место работы.
За стволы трухлявых сосен
Зацепившись вверх ногами,
Разговаривали дятлы
По лесному телеграфу.
– Тук-тук-тук, – один промолвил.
– Тук-тук-тук, – другой ответил.
– Как живете? Как здоровье?
– Ничего себе. Спасибо.
– Что хорошенького слышно
У писателя на даче?
– Сам писатель кончил повесть.
– Вам понравилась? – Не очень.
– Почему же? – Слишком мало
В ней о дятлах говорится.
– Да, ужасно нынче пишут
Пожилые беллетристы.[1761]
Катаев писал стихи и о войне, но в свое последнее собрание сочинений включил почти исключительно стихотворения о любви и природе.[1762] Самое удивительное называется “9 мая 1945 года”. Оно не о победе, не о триумфе, не о потерях, не о жертвах – Катаев пишет о душе и о любви.
И покуда я спал, не дыша,
Без желаний, без чувств и без слов,
Как слепая блуждала душа
По обугленным улицам снов.
<…>
В половине шестого утра
Разбудили меня соловьи:
– Полно спать! Подымайся! Пора!
Ты забыл, что рожден для любви.
Я проснулся и тихо лежал,
На ладони щеку положив.
О, как долго, как страшно я спал
И как странно, что я еще жив.[1763]
Валентину Катаеву было тогда 48 лет. Впереди еще долгая-долгая жизнь. Он напишет три романа в продолжение повести “Белеет парус одинокий”. Вместе они составят тетралогию “Волны Черного моря”, которую Виктор Шкловский сравнивал с четырьмя заварками чая: каждый раз настой был менее крепкий, менее ароматный. Последнюю часть – “За власть Советов” (“Катакомбы”) – неожиданно разругают критики и коллеги-писатели: “Исказил облик партийного работника”. Катаев перепишет роман – и тем вполне угодит начальству. По книге даже снимут фильм.
Он останется последовательным конформистом. “Всю свою сознательную жизнь я любил Ленина”[1764], – утверждал бывший белогвардеец. И, должно быть, не без удовольствия отправлялся в Париж, чтобы написать о вожде мировой революции и посидеть в “Café de la Rotonde” на Монпарнасе, – ведь там так любил сидеть Ленин…
Книга “Маленькая железная дверь в стене” у Катаева получилась, но он не считал свою работу законченной: “Вероятно, придется еще несколько раз побывать в Париже, Лондоне, Брюсселе, в маленьком городке Порник на берегу Бискайского залива, где жил Ленин, а также в деревушке Бонбон, где он отдыхал вместе с Надеждой Константиновной…”[1765]
Но конформизм Катаева никогда не перейдет в раболепие. Когда в 1967-м Александр Солженицын обратится к делегатам IV съезда советских писателей с письмом, обличавшим цензуру, запреты на публикацию, преследования неугодных писателей, Катаев неожиданно поддержит Солженицына: “Считаю совершенно необходимым открытое обсуждение съездом известного письма Солженицына, с основными положениями которого я вполне согласен”.[1766]
А очень скоро Катаев удивит литературный мир своей новой прозой.
Свободная организация текста. Столь же свободные отношения с хронологией. Видимая “спонтанность” письма. Вместо единого сюжета – россыпь небольших историй с микросюжетами. Набор крохотных новелл…
Он назвал эту творческую манеру “мовизм”, от французского mauvais – “дурно, плохо”.
То ли шутка, то ли кокетство. “Мовистские” вещи написаны превосходно, а их автор знал себе цену.
“Святой колодец”. “Трава забвения”. “Кубик”. “Кладбище в Скулянах”…
Каждая новая вещь будет лучше предыдущей.
“Алмазный мой венец” станет литературной сенсацией.
“Уже написан Вертер” разорвется килотонной бомбой. Повести о терроре в одесской ЧК испугаются настолько, что не включат в собрание сочинений писателя. Словно не было ее.
А ведь и это еще не конец, впереди – “Юношеский роман”.
“Считалось, что две макушки бывают только у редких счастливчиков”, – писал Катаев в своей самой обширной “мовистской” вещи – “Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона”.
Да, он пережил раннюю смерть матери, три войны, тюрьму, ожидание расстрела, гибель любимого брата…
“…Но в основном, – продолжает Катаев, – я прожил свою жизнь <…> в счастливом дыму”.[1767]