Узнав о гибели брата, Валентин Катаев якобы закричал: “Эта катастрофа была подстроена!”[1727] Юрий Москаленко, а вслед за ним и Вячеслав Огрызко списывают эти слова на нервное потрясение. Да разве могло за его словами быть что-то, кроме боли и отчаяния от потери? “И в самом деле, кто был заинтересован в смерти именно Петрова? Вроде бы никто, писателя очень любили. Просто роковая случайность”[1728], – писал Юрий Москаленко.
Да, скорее всего, роковая случайность. Но вот насчет всеобщей любви не соглашусь. У людей успешных и блестящих всегда есть если не соперники, то завистники, а значит, и враги. Всеволод Иванов, конечно, не убил бы Петрова, но отзывался о нем в дневнике с нескрываемой злобой. А главное, Петров был уже не просто писателем и журналистом. Он вошел в номенклатуру, был связан с одной или двумя номенклатурными группировками – с Мехлисом и с Лозовским и Молотовым.
В борьбе за власть убивали всегда. За власть в политической элите – особенно. И борются не в одиночку, а в составе политических группировок, что основаны на отношениях “патрон – клиент”. Борьба между группировками элиты напоминает своего рода шахматные партии. Лучше всего в такой партии взять ферзя или поставить мат королю. Тогда партия выиграна, остальные фигуры не имеют значения. Но можно убрать легкую или тяжелую фигуру или даже пешку, если она метит пусть не в ферзи, но в ладьи или слоны. Это тоже сильный ход в партии.
Убийства в этой среде остаются нерасследованными, доказать что-либо невозможно. Если в каких-то архивах и остаются следы, то не скоро мы их отыщем. В редких случаях о странных, сомнительных обстоятельствах смерти становится известно публике. Но и тогда речь идет о подозрениях, не более.
31 октября 1925 года на операционном столе умер председатель Реввоенсовета СССР и нарком по военным и морским делам Михаил Фрунзе. Его смерть удивления не вызывает: операция – всегда риск, особенно в те времена. Антибиотиков еще не изобрели, анестезия была несовершенна. Тем не менее почти сразу появились слухи. За смертью наркома видели и руку Сталина (эта версия потом получит широкую известность), и Троцкого, ведь именно Троцкого Фрунзе сменил на постах наркома и председателя Реввоенсовета.
Удивляет своей нелепостью смерть Ларисы Рейснер, которой Николай Гумилев готов был “целовать без конца <…> милые, милые ручки”. Юрий Либединский сравнивал ее с греческой богиней и “валькирией древнегерманских саг”. Она не боялась революционных матросов, которые запросто стреляли в спину адмиралам и выбрасывали за борт боевых офицеров. Вместе с мужем Фёдором Раскольниковым ездила в Афганистан с дипломатической миссией. Вместе с любовником Карлом Радеком отправилась готовить революцию в Германии. Даже в Афганистане она ничем не болела. А умерла тридцатилетняя валькирия в Москве в кремлевской больнице от брюшного тифа. Выпила молока из бутылки.
13 апреля 1932 года во время московской командировки умер начальник Уралмашстроя Александр Банников. Товарищу Банникову было тридцать лет. С фотографий глядит на нас “бритый наголо яростный большевик”.[1729] Брутальную внешность несколько смягчают круглые очки. Руководитель одной из крупнейших строек первой пятилетки, сильный человек, умевший добиваться своего. По официальной версии, умер он от лейкоза. Но от лейкоза умирают не скоропостижно. Диагноз есть, но вскрытия почему-то не было. Тело сожгли, прах отправили в Свердловск, где его похоронили в усыпальнице на площади 1-й Пятилетки, перед проходной построенного Банниковым Уралмашзавода.[1730]
Дальше – еще интереснее. В октябре 1932-го, через полгода после смерти Банникова, в Москву приехал главный инженер строительства Владимир Фидлер. После выступления в Наркомате тяжелой промышленности товарища Фидлера назначили главным инженером Уралмашзавода, запуск которого был намечен на 1933 год. Фидлер даже успел отправить телеграмму в Свердловск. А вечером он умер в номере гостиницы “Москва” от сердечного приступа. “В это время сестра Фидлера Ирина Федоровна работала врачом в кремлевской больнице. Ей рассказывали, что из гостиничного номера в тот вечер слышались крики, шум борьбы, Владимир Федорович звал на помощь”.[1731]
15 декабря 1938 года погиб Валерий Чкалов. Он испытывал И-180, новейший самолет Николая Поликарпова, советского “короля истребителей”. Обстоятельства гибели Чкалова таковы, что по ним давно нужно написать политический детектив. Тут и прямой запрет Ворошилова на полет, который всё же состоялся, и внезапная смерть инженера Лазарева, который начал давать показания[1732], но на следующий день… выпал из электрички. Еще одна случайность?
Могла ли и смерть Петрова-Катаева быть неслучайной?
Вот только кому он помешал? Фадееву? Александр Александрович не мог не знать о планах Лозовского заменить его на Петрова. Речь шла всего лишь о литературной группе Совинформбюро, но это могло стать только началом.
Петров с Фадеевым не дружил. Борис Ефимов вспоминал, как незадолго до последней командировки Петрова пришел к нему в номер. Собралась целая компания. Евгений Долматовский между делом упомянул имя Фадеева, назвал его Фадейкиным. Катаев вступился за своего товарища, который столько ему помогал: “Не Фадейкин, а Фадеев! – неожиданно взревел Катаев. – Замечательный русский писатель!”. И матерно выругался.
Тогда Петров “буквально подскочил на своем диване.
– Немедленно убирайся отсюда вон! – закричал он на старшего брата.
Катаев как-то сразу съежился и сказал:
– Пожалуйста. Я только заберу свои деньги.
И, взяв со стола трехрублевку, как побитый, вышел из номера”.[1733]
Петров был экспансивным, но подобных эскапад за ним никто прежде не замечал. Он умел сдерживать себя, был дипломатичным. И вдруг такая ярость при одном имени Фадеева…
Но и Фадеева невозможно обвинить в подготовке покушения, да еще столь масштабного, изощренного и жестокого. Он сам был почти в опале. О необходимых для такого дела связях Фадеева с тогдашними силовиками (военными и чекистами) сведений нет.
Лаврентий Берия? У того не было с Петровым никаких счетов. Да, Берия был в негласном соперничестве с Молотовым. Мог ли Петров стать жертвой борьбы двух “кремлевских башен”? Тоже вряд ли. Он не успел стать фигурой такого масштаба, чтобы его устранение стало ударом для Молотова и Лозовского.
Александр Щербаков? После отставки Мехлиса Александр Сергеевич возглавил Политуправление Красной армии, сохранив должности начальника Совинформбюро и первого секретаря московских обкома и горкома. Огромная власть, огромные полномочия. Хрущев в своих воспоминаниях пишет о Щербакове с крайней неприязнью, называет его “недобропорядочным и способным на всё что угодно человеком”. “Совести он не имел ни малейшей капли”.[1734] В доказательство приводит такой пример.
Сталин взял из практики Петра Великого обычай поить допьяна своих ближайших соратников, возможно, надеясь, что они пьяными проговорятся, как-нибудь выдадут дурные намерения. Сталин же легко переносил алкоголь. И вот Берия, Маленков, Микоян “сговорились с девушками, которые приносили вино, чтобы те приносили им бутылки от вина, но наливали бы туда воду и слегка закрашивали ее вином или же соками”. Но их обман раскрыл именно Щербаков, он “попробовал и заорал: «Да они же пьют не вино!»”. Сталин возмутился и “устроил большой скандал”.[1735]
Откровенно говоря, обвинения Хрущева можно адресовать многим членам Политбюро, не исключая и самого Никиту Сергеевича. Борьба в Политбюро никогда не прекращалась. Но какое отношение ко всему этому имел Петров? Да, Щербакову он чем-то не нравился, раз пренебрег Александр Сергеевич в сентябре 1941-го рекомендацией Лозовского. Да вряд ли Щербаков вообще был расположен к людям своего предшественника Мехлиса. Но Петров ничем не мог помешать такому влиятельному партийному начальнику, как Щербаков. Так что и его приходится исключить из числа подозреваемых. А в общем-то, больше и подозревать некого.
Вероятнее всего, Петров погиб именно из-за ошибки летчика. Только две странности мешают принять эту логичную и вроде бы очевидную версию:
– разночтения в описаниях травм, полученных Петровым. Военкор Черных, врач, составивший клинический диагноз Е. П. Петрова, и свидетели (дочь фельдшера и санитарка) говорят как будто о разных людях;
– и недоступность материалов расследования авиакатастрофы. А расследования не могло не быть.
Но раз нет источников, то и говорить дальше не о чем. Недаром в исторической науке есть термин “темные века”. Темные не потому, что они чем-то плохи. Просто они темны для исследователя – из-за отсутствия источников. Источников по гибели Евгения Петрова явно не хватает. Сколько ни вглядывайся в темные воды, ничего не увидишь.
Стоп, возразит мне читатель, – а почему же ничего не сказано о мистическом эпизоде из жизни Евгения Петрова, о котором много лет знают посетители самых разнообразных интернет-сайтов. Даже на федеральном портале “Российское образование” можно прочитать:
“У писателя было необычное хобби, вспоминают его современники: он любил отправлять придуманные письма на несуществующий адрес в разные страны мира. Когда письма приходили обратно с разнообразными марками, штемпелями и пометкой «Адресат не найден», Петров добавлял их в свою коллекцию. Но однажды ему пришло ответное письмо из Новой Зеландии…”[1736]
По мотивам этой истории сняли фильм с Кевином Спейси в главной роли.
Но такое поведение в те годы было бы не только странным и абсурдным, но еще и самоубийственным. Человека, который отправляет письма за границу на вымышленные адреса, быстро арестовали бы чекисты. Евгений Петров попасть к следователю на Лубянку не спешил.
А историю о хобби Евгения Петрова придумал журналист Валерий Чумаков в 1999 году, когда подбирал материал к 1 апреля. Завершался рассказ так: “В 1942 году самолет, на котором он летел в район боевых действий, пропал – скорее всего, был сбит. А в день получения известия об исчезновении самолета на московский адрес Петрова поступило письмо от Мерилла Уэйзли. Уэйзли восхищался мужеством советских людей и выражал беспокойство за жизнь Евгения. В частности, он писал: «Я испугался, когда ты стал купаться в озере. Вода была очень холодной. Но ты сказал, что тебе суждено разбиться в самолете, а не утонуть. Прошу тебя, будь аккуратнее – летай по возможности меньше»”.
“Повторяю еще раз: всё это я придумал!”[1737] – пишет Валерий Чумаков.
Между тем в истории и без этих фантазий хватает мистических совпадений. И одно в самом деле связано с гибелью советского писателя.
2 июля 1942 года в полдень 64 немецких бомбардировщика атаковали лидер “Ташкент” в Цемесской бухте. Две бомбы попали в корабль[1738], который лег на левый борт и погрузился в воду: над поверхностью торчали только трубы, орудийные башни и носовая рубка. Приблизительно в это время “дуглас” летчика Баева врезался в курган. Писатель и корабль погибли почти одновременно. И это – не выдумка. История – хороший сценарист.