Колоритно писал товарищ Первенцев. Об авиакатастрофе он рассказывал еще интереснее.

По словам Первенцева, вылет был запланирован на десять утра, но его задержали из-за опоздания Петрова. Маршрут для самолета определил сам командующий фронтом: Краснодар – тыловой еще Сталинград – Куйбышев – Москва. Собственно, это был как раз обычный маршрут в первой половине лета 1942-го. Именно этим маршрутом, только не в Москву, а из Москвы, летел, как мы помним, Евгений Петров. Так что возвращаться он должен был знакомой воздушной дорогой.

Сначала летели на север, позади остался Ростов. Над Новочеркасском, видимо, должны были повернуть на восток, к Сталинграду. И вдруг из кабины вышел летчик Баев и обратился почему-то именно к Первенцеву. Попросил разрешения изменить маршрут. Лететь дальше прямо, через Воронеж. Обосновал он свое странное предложение еще более странно: “Я еще ни разу не видел поля боя, хочу посмотреть”. Первенцев сказал, что надо выполнять приказ маршала Буденного, но посоветовал Баеву, если он настаивает, обратиться к старшему по званию, то есть к Смирнову. Смирнов дремал и, видимо, в этой дреме или полудреме отмахнулся: “Делайте, мол, что хотите”. Баев “посчитал это разрешением, взял с собой Петрова, и оба ушли в кабину”.[1697]

Здесь странно всё. Биограф Евгения Петрова Виктория Миленко сопоставила слова, которые Баев якобы сказал Первенцеву, и свидетельство Константина Симонова. В декабре 1941-го с этим летчиком Константин Симонов летел с фронта (из Крыма) в Москву. Правда, Симонов несколько иначе называет фамилию: он пишет “Боев”, а не “Баев”. Зато не только упоминает характерную бороду, но и прямо пишет, что это был тот самый летчик, который попал в катастрофу вместе с Евгением Петровым. Значит, Баев видел фронт, видел бой еще в 1941-м. А если верить Первенцеву, Баев ведет себя как пятнадцатилетний Петя Ростов из “Войны и мира”. Но летчик летит не на личном самолете, он выполняет ответственное задание командования. Везет пассажиров. Рисковать собой, экипажем, самолетом, пассажирами? И не ради боевого задания, а просто из любопытства? Мог ли взрослый мужик, опытный пилот, вести себя как мальчишка?

Самолет и в самом деле изменил маршрут: не свернул на восток, а продолжал лететь дальше на север через Ростовскую область. Но объяснение Первенцева совершенно неубедительно.

Однако дальше еще интереснее. “Я полез в смотровой люк стрелка-радиста и вскоре увидел летящие самолеты, – пишет Первенцев. – Это были три «мессершмитта» и итальянский самолет «макки-200». Я сказал об этом стрелку. Он сверился по силуэтам, вывешенным по кругу, и равнодушно заметил: «Это наши “чайки” и “ишачки”»”.[1698]

Ну и порядки были на самолетах осназа, если пассажир, пусть и с командирскими шпалами в петличках, мог спокойно подняться в боевой отсек и отвлекать разговорами стрелка! И просто удивительно, что стрелок, пусть и неопытный (стажер), не мог отличить советские самолеты от немецких. “Ишачок” – это истребитель И-16. Из-за очень короткого фюзеляжа его еще на войне в Испании прозвали “курносым”. Даже человек сугубо гражданский не спутает его с “мессершмиттом-109”. Правда, у “макки-200” тоже короткий фюзеляж, но формой он сильно отличается от И-16. Тем более не спутать эти самолеты с “чайкой”, то есть И-15. “Мессершмитт-109” и “макки-200” – монопланы, а И-15 – биплан. Непонятно, что вообще делали итальянские и немецкие истребители в советском ближнем тылу. Дело истребителя – сопровождать бомбардировщики и штурмовики. Правда, немецкие асы любили выходить на свободную охоту, отыскивали легкую добычу, чтобы увеличить счет воздушных побед. Тихоходный одиночный транспортный самолет – желанная легкая добыча для истребителя. Но на охоту вылетают парами (ведущий и ведомый), а в небе над хутором Гусев Чертковского района Ростовской области было целых четыре истребителя. Откуда столько?

Первенцев не поверил стрелку. Он понял, что фашистские самолеты их сейчас атакуют. У плохо вооруженного транспортного самолета нет никаких шансов против трех “мессершмиттов”, да еще подкрепленных одним “макки”. К тому же и беспечный экипаж нападения не ожидает. Сделав страшное открытие, Первенцев не пошел в кабину к Баеву, не стал нервничать, в страхе ждать неизбежного конца. Он сказал товарищу Желудеву: “Нас скоро начнут сжигать. Знаете, что такое шок? Чтобы перейти в другой мир без шока, давайте спать, ночь я не спал…” Скажем прямо, поведение неожиданное и нелогичное, как будто противоречит здравому смыслу. Впрочем, врачи утверждают, что такое возможно: защитная реакция мозга.

И Первенцев лег спать на скамейке вдоль борта. Проснулся он уже на земле, “изувеченным, с перебитым позвоночником, обожженным лицом и раненой головой”. Вокруг страшная картина авиакатастрофы: “Моторы были отброшены на 200 метров, и из обломков дюраля поднималась чья-то рука. Немцы летели над нами”. Вывод Первенцева: “Мы разбились, слишком низко уходя на бреющем полете от немцев”. То есть их не сбили, они разбились, уходя от истребителей. Но откуда Первенцев это знает, если он спал? Значит, знает с чужих слов? Хуже того, этот рассказ Первенцева нам известен тоже с чужих слов – из воспоминаний главного редактора “Красной звезды” Давида Ортенберга.

Ортенберг ушел в отставку в пятьдесят шесть лет (в разгар борьбы с “космополитизмом”). Началась долгая жизнь генерала-пенсионера. Давид Иосифович немного не доживет до ста лет. На пенсии он сочинял прозу, писал мемуары. Рассказ Первенцева появился впервые во втором издании книги Ортенберга “Время не властно”. Это 1979 год. В первом издании (1975) этого рассказа нет. Там Ортенберг ссылался на рассказы Валентина Катаева и фотокорреспондента Олега Кнорринга, которые только что вернулись с похорон: “Летели низко, бреющим, уходя от патрулировавших в воздухе немецких истребителей. И между Ростовом и Миллерово врезались в курган…”.[1699] Их рассказ – официальная версия событий, которую Первенцев лишь обогатил удивительными подробностями.

На рубеже шестидесятых и семидесятых Валентин Катаев написал короткую и трагическую историю жизни брата, будто обреченного на гибель еще лет с двенадцати. Тогда Женя с товарищами попал “в один из тех страшных шквалов, которые обрушиваются с северо-востока, превращая море в кипящий котел. <…> С той ночи он был обречен. Ему страшно не везло. Смерть ходила за ним по пятам. <…> Наконец, самолет, на котором он летел из осажденного Севастополя, уходя от «мессершмиттов», врезался в курган где-то посреди бескрайней донской степи, и он навсегда остался лежать в этой сухой, чуждой ему земле…”.[1700]

Но не из осажденного Севастополя летел самолет. Он летел из тылового тогда Краснодара. И Катаев это, конечно, знал. Но у литературы свои законы. Писатель следует логике художественной, а не цепляется к деталям и не выясняет, как было на самом деле. Может быть, Катаев знал или догадывался, что произошло на самом деле. Только не обо всём можно было написать.