Имя Аркадия Первенцева забыто, книги его задвинуты на дальние полки книгохранилищ научных библиотек.[1692] Даже Сергей Чупринин, великолепный знаток советской литературы и советской жизни, в своей фундаментальной книге “Оттепель: действующие лица” не посвятил Первенцеву отдельной главы, хотя и не раз упоминал. А был Первенцев человеком ярким и самобытным. Если не верите, прочитайте хотя бы черновик его письма к председателю Моссовета товарищу Пронину. Письмо Первенцев не отправил, но в архиве писателя оно сохранилось и опубликовано в сборнике мемуарно-дневниковых записей.

“Я помираю в жутких жилищных условиях, это видно из решения Президиума Союза Советских Писателей, Президиума, далеко не одинаково хорошо ко мне относящегося. С 1929 года я жил так, как мог жить только мой прародитель – пещерный человек, как могли жить жители зачумленного гетто капиталистических городов мира, как могли жить тяндзиньские припортовые китайцы, как могли жить негры, выгнанные уже пять лет со своих предприятий и питающиеся подаяниями…

Так я жил с 1929 года и не роптал, гражданин Пронин… Потом так стало жить невозможно… Хижина моя пропускала ветры и влагу, зимой в нее врывались клубы пара, подушки и простыни были сыры, под ногами иногда бегали мыши…

Я обратился в свой Союз, думая, что мои последние заслуги перед литературой помогут мне добиться человеческих условий. Союз разрешил мне занять две комнаты дачи. Две спорные комнаты, как будто отравленные ядом. Из-за них меня четвертовали по всем правилам сложной иезуитской науки наших дней. Меня опозорили решениями того же Президиума, меня оклеветали, на меня ополчили всех затхлых литераторов, в груди которых вместо сердца догнивала репа, облитая соляной кислотой и желчью…”[1693]

Думаете, это пародия? Как бы не так! Книгу Первенцева можно листать наугад, открывать в любом месте, и почти наверняка встретится нечто замечательное.

Между прочим, был Аркадий Первенцев троюродным братом Владимира Маяковского. Тоже из потомков кубанских казаков, но вырос не в Грузии, а на Кубани. О Кубани написал и свой первый, прославивший его роман “Кочубей” (издан в 1937-м) – о герое Гражданской войны, храбром кубанском казаке Иване Кочубее.[1694] Роман написан простыми, рублеными фразами. Но, в отличие от дневниковой прозы, прошел редактуру.

Первенцев жаловался на плохие жилищные условия, но на них тогда многие жаловались. За полгода до Первенцева Цветаева писала Сталину, ходила на прием к Петру Павленко, тогда влиятельному писательскому начальнику, и Павленко только руками развел. Нет жилья! Цветаевой помогли всего лишь разместить объявление на четвертой полосе газеты “Вечерняя Москва”: “Писательница с сыном снимет квартиру”. А вот автору романа “Кочубей” в самом деле предоставили те самые “две комнаты” на даче в Переделкино. О таком Цветаева и не мечтала. А еще был у товарища Первенцева собственный автомобиль, купленный, очевидно, на солидные гонорары. Для тех лет – просто роскошь.

Со временем станет Первенцев преуспевающим киноценаристом, получит две Сталинские премии, два ордена Красного Знамени, орден Ленина. Его собрание сочинений выйдет стотысячным тиражом.

Первенцев искренне любил русскую военную историю, неплохо ее знал. К великим русским полководцам он причислял и украинцев, причем не только Богдана Хмельницкого, но и Сирко, Сагайдачного, Богуна, о которых не всякий русский слышал. В сценарий кинофильма “Герои Шипки” (1954 год) Первенцев включил генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, причем как главного положительного героя. Немалая смелость для такого была нужна. И принципиальность. Памятник Скобелеву на Тверской снесли еще в первые годы советской власти, Скобелева чурались, его имя старались не упоминать лишний раз, замалчивали. И до фильма так было, и после.

Служил Первенцев в политуправлении ВМС.[1695] В учетно-послужной карточке указано его воинское звание – подполковник. То есть был он в равных чинах с Петровым. На Северо-Кавказский фронт прибыл как военный корреспондент газеты “Известия”.

Несколько раз брали Аркадия Алексеевича в боевые вылеты: бомбить занятые немцами Мариуполь, Феодосию, Керчь, Ялту.

“Севастопольцы! Это бросаем бомбы мы! Над полем боя трагической схватки ходит на старой машине писатель огорченной России”.[1696]