Между тем в 1985-м журнал “Октябрь” опубликовал фрагменты дневниковых и/или мемуарных[1701] записей Первенцева.[1702] Совсем небольшая публикация, но воистину сенсационная. Там неприятельские истребители упоминает редакция или публикатор В. Первенцев; в тексте же дневников ни беседы со стрелком, ни “мессершмиттов”, ни “макки-200” нет, Аркадий Первенцев не говорит со стрелком. Зато он видит, как Петров зачем-то “идет в кабину управления”.[1703] Более поздние публикации дневников Первенцева в 2011 и в 2021 годах совершенно меняют наш взгляд на катастрофу.
Из дневников Аркадия Первенцева: “Утром меня поднял Агафонов. На Москву идет «Дуглас». На сборы полчаса”.[1704]
С первых же строчек складывается совершенно другая картина. Нет ни беседы с маршалом Буденным, ни его мудрого приказа лететь на Сталинград и Куйбышев. Первенцев, оказывается, вообще не знает маршрута. Его просто подняли рано утром и предложили отправиться на аэродром. Привезли прямо к самолету на вишневом “ЗИСе”.[1705] Это был ЗИС председателя краснодарского крайисполкома Павла Федоровича Тюляева. Как и в версии, что Первенцев изложил Ортенбергу, Евгения Петрова пришлось ждать. Добавлено, что Петров приехал “возбужденный”. Почему? В штабе фронта что-то случилось?
Первенцев указал и точное время вылета. В 11:00[1706] “Баев ухарски отвернул «Дуглас» от земли, как будто вырвал пробку из бутылки”.[1707] Очень скоро летчик Баев, по словам Первенцева, “передал управление штурману, а сам подобострастно болтает с Петровым. Ищет выпить”. Последнее, что запомнил Первенцев, был Петров, который по приглашению Баева направился в кабину. Дальнейшего Аркадий Алексеевич не увидел, лег спать. А проснулся уже после катастрофы: “Удар. Я лежу на земле, облитый кровью. Самолет, его обломки впереди. Я изувечен. Пробую подняться, но, кажется, перебита спина, вытек левый глаз; я падаю на землю, головой в пшеницу и в бурьян. Чья-то рука тянется из-под обломков дюраля…”
Несмотря на столь тяжелые увечья, писатель даже не потерял сознание: “На меня обвисает штурман. Он мертв. <…> Петров убит…”.[1708]
Именно Петрова Первенцев обвиняет в катастрофе: “Прощай, Евгений Петрович! Может быть, ты виноват в катастрофе, но смерть – большое искупление…”.[1709]
Почему? Петров отвлек экипаж от управления? Но в полете вся ответственность лежит на экипаже, в первую очередь – на командире. Это он решает, что́ должны делать и подчиненные, и пассажиры. В полете командир – начальник над любым генералом или маршалом. Летчик мог бы сказать писателю, чтобы тот занял свое место. А Баев сам пришел поболтать с Петровым, потом пригласил к себе в кабину. Это не удивительно, Петров – известнейший писатель, интересный человек, прекрасный собеседник. Самолету же, видимо, ничто не угрожало. Первенцев спал – а значит, не видел, что́ именно произошло. По крайней мере, написал, что спал. Взятки гладки.
Эта версия катастрофы появилась задолго до публикации дневников Первенцева. Просто о ней долго не писали официально.
13 июля 1942 года, всего через одиннадцать дней после гибели соавтора “Золотого теленка”, литературный критик Валерий Кирпотин писал жене: “О Евгении Петрове ты уже знаешь. Он был в Севастополе, прошел через опасности невредимым и погиб в авиационной катастрофе по пути из Краснодара в Москву. Около Черткова <…> самолет шел на бреющем полете. Петров в этот время стал разговаривать с пилотом о перемене места, стал пересаживаться рядом с ним. Пилот потерял внимание – и самолет врезался в землю. Тут минуты было достаточно. Тяжело ранен при этом Первенцев”.[1710]
Самое интересное: откуда Кирпотин об этой истории узнал? Не от Первенцева же: тот еще не успел вернуться в Москву. Аркадия Алексеевича 6 июля отправили самолетом в Сталинград, а затем в Куйбышев. В Москву он попадет только в сентябре. Значит, рассказал еще кто-то из пассажиров. Более того, слух о причинах гибели Петрова дошел и до далекого Ташкента, где Всеволод Иванов записал в дневнике: “Е. Петров <…> задел какой-то аппарат и разбился. Это, наверное, очень обидно; всё равно что быть убитым кирпичом”.[1711]
Наконец, свою версию авиакатастрофы поведал филологу Якову Лурье адмирал Исаков. “Дуглас” летел очень низко, чтобы его не приняла за немецкий бомбардировщик и не обстреляла советская зенитная артиллерия. “Тень от самолета падала на землю, и пасшийся там скот с испугом отбегал от этой движущейся тени. Летчика это позабавило, и он стал нарочно пугать коров. Тут-то он и врезался в курган”.[1712]
Исаков не летел в этом самолете. О событиях, происходивших в тот день в небе над Чертковским районом Ростовской области, он узнал по рассказам уцелевших пассажиров. Первенцева среди этих пассажиров-рассказчиков не было. В истории Исакова вина лежит только на летчике.